Глава 1
Нами просыпается в три часа ночи и сразу знает, какое число.
Тринадцатое октября. Каждый год одно и то же — как будто тело помнит отдельно от головы, держит эту дату где-то между рёбрами и не даёт забыть.
Она выходит на палубу тихо, чтобы не разбудить Робин. Луна здесь низкая, южная, непохожая на ту, что была над Кокоясом. Хотя луна везде одна — это Нами знает как картограф. Просто смотришь на неё с разных точек.
Она была ребёнком, когда Бельмер подобрала её на поле боя. Не помнит этого — слишком маленькой была. Помнит только то, что было потом: запах мандаринового цвета, грубые руки, которые умели быть очень осторожными, ругань по любому поводу и молчание именно тогда, когда слова были не нужны.
Помнит день, когда пришёл Арлонг.
Она не думает об этом специально. Просто иногда ночью, особенно в эту ночь, оно само всплывает — как всплывает на поверхность то, что топили слишком долго.
Арлонг смеялся. У него был очень громкий смех, и Нами его помнит лучше, чем лицо. Бельмер стояла перед ним и не отступала, хотя Нами тогда уже понимала, что это бессмысленно. Нойзи Ноузд дрожал. Гента прятал глаза. Деревня молчала — не из трусости, просто когда у тебя под ружьём стоят дети, ты замолкаешь независимо от того, кто ты.
Бельмер сказала: «Мои девочки».
Два слова. Нами их помнит наизусть. Помнит интонацию, помнит, как Бельмер при этом не посмотрела на неё — смотрела на Арлонга, прямо, без страха, потому что страх уже не имел значения.
Потом был выстрел.
Нами стоит у перил и смотрит в воду. Море ночью — это почти ничто, просто темнота с отражением луны. Но она умеет читать воду. Умеет понимать, куда идёт течение, где спрятан риф, откуда придёт шторм. Бельмер научила её чувствовать море раньше, чем она научила её читать карты.
Позади скрипнула палуба.
Она не оборачивается. По звуку шагов — тяжёлые, неровные, чуть шаркающие — это Зорро. Он садится рядом на бухту каната, кладёт руки на колени и молчит. Зорро вообще умеет молчать по-разному: бывает молчание как предупреждение, бывает как равнодушие. Это — другое.
Проходит минута. Может, пять.
— Ты знаешь, какое сегодня число? — спрашивает она наконец.
— Нет, — говорит он. — Я не слежу за числами.
— Тогда зачем встал?
Он пожимает плечами. В темноте это почти незаметно.
— Плохо спалось.
Она не верит ему. Он, кажется, это знает. Они оба делают вид, что верят.
Ещё через несколько минут появляется Шопер — семенит по палубе со своей маленькой кружкой какао, которая явно рассчитана на кого-то меньшего ростом в оленьей ипостаси. Он садится с другой стороны от Зорро и тоже молчит. Кружку ставит между ними.
— Горячее, — говорит он. — Если хочешь.
Нами берёт кружку. Какао горькое, Шопер всегда кладёт мало сахара. Бельмер тоже не любила сладкое.
Она пьёт и смотрит на луну.
Память — это странная вещь. Нами думала раньше, что воспоминания о Бельмер будут болеть всегда одинаково — как шрам, который не затягивается. Но что-то изменилось после Арлонг-парка, после того как Луффи снёс башню и орал её имя на весь остров. Боль никуда не делась. Просто рядом с ней теперь есть что-то ещё.
Зорро. Шопер. Луффи, который сейчас, наверное, дрыхнет в crow's nest и видит во сне мясо. Санджи. Усопп. Все остальные.
— Она бы вам понравилась, — говорит Нами. — Бельмер. Она была очень грубой и очень честной и совсем не умела показывать, что любит.
— Звучит знакомо, — говорит Зорро.
Нами смотрит на него.
— Это был комплимент? — спрашивает она.
— Нет.
Она почти смеётся. Почти.
Шопер придвигается чуть ближе — совсем немного, почти незаметно — и кладёт своё маленькое мохнатое плечо к её локтю. Море качает корабль медленно и ровно.
Тринадцатое октября. Луна низкая, южная, одна на весь мир. И Нами не одна.
Позже, когда Зорро засыпает прямо тут — на бухте каната, с мечами под рукой, как всегда — Нами смотрит на него и думает о том, что Бельмер любила вот так же молчать рядом. Не говорить — просто быть. Считала, что люди не нуждаются в словах так часто, как им кажется.
Шопер зевает, моргает и начинает засыпать тоже — прямо сидя, по-оленьи, маленький и тёплый. Кружка с какао так и стоит между ними, давно остывшая.
Нами могла бы уйти. Каюта тёплая, постель мягкая, утром надо будет сверять курс.
Она не уходит.
Бельмер не увидит ни этого моря, ни этих людей, ни того, чем стала её воспитанница. Это останется болью — не острой больше, но настоящей, как татуировка, которую Нами когда-то наводила поверх знака Арлонга. Поверх — не вместо.
Но вот что правда: Бельмер умерла, говоря «мои девочки». Нами теперь знает, что это значит — иметь своих людей. Знает, как это весит и как это держит.
Она поправляет какао так, чтобы оно не упало, если корабль качнёт сильнее. Смотрит на луну ещё немного.
Потом говорит в темноту, очень тихо, так чтобы никто не услышал: «Спокойной ночи».
Море отвечает только тихим плеском. Но этого достаточно.