Глава 1
Кресло Джона стояло на прежнем месте, и это было хуже всего. Он ждал чего угодно — пустого угла, коробок, чужого торшера, — но кресло стояло у камина, повернутое к другому, черному кожаному, точно так же, как два года назад, и на подлокотнике лежала та же подушка с британским флагом.
— Миссис Хадсон убрала его вниз, в двести двадцать один-С, — сказал Шерлок у него за спиной. — Говорит, пыталась отдать. Дважды вызывала благотворительную службу и оба раза отправляла грузчиков обратно, напоив их чаем. Я поднял его вчера.
Джон не обернулся. От него все еще пахло дымом: Ночь Гая Фокса, костер у церкви Святого Иакова Меньшего, сырые доски над лицом, руки, которые вытаскивали его наружу. Мэри отвезли домой, она настояла, что с ней все в порядке, и велела ему «поговорить с ним наконец, по-человечески, без кулаков». Он приехал на Бейкер-стрит, поднялся по семнадцати ступенькам и теперь стоял посреди гостиной, не понимая, зачем.
— За вещами, — сказал он вслух. — Я приехал за вещами. У меня тут оставались книги.
— Наверху. Ничего не трогали.
— Ничего?
— Я проверял. — Шерлок помолчал. — В первую ночь.
Джон наконец повернулся. Шерлок стоял у двери, без пальто, в темной рубашке, и казался одновременно тем же самым и совершенно другим. Волосы короче. Лицо острее, словно с него стесали все лишнее. Он держался очень прямо, слишком прямо, и Джон, который не один год прослужил военным врачом, поймал себя на том, что смотрит не на лицо, а на плечи.
— Садись, — сказал Джон.
— Я постою.
— Садись, Шерлок.
Шерлок дернул уголком рта, будто хотел возразить, и сел в черное кресло. Медленно. Слишком медленно для человека, который всегда падал в мебель, как будто его сбросили с крыши. Спину он к спинке не прислонил.
Джон смотрел на него секунды три. Потом сказал:
— Сними рубашку.
— Джон...
— Я врач. Ты сидишь, как человек со сломанными ребрами или с чем-то похуже, и я видел, как ты морщишься, когда поднимаешь левую руку. Сегодня ты вытащил меня из костра. Сними рубашку.
— Ребра целы.
— Тогда тебе нечего скрывать.
Шерлок долго смотрел на него снизу вверх. Потом начал расстегивать пуговицы. Пальцы у него были ловкие, как всегда, но на третьей пуговице замешкались. Он стянул рубашку с одного плеча, затем с другого, и чуть подался вперед, к коленям, подставляя спину свету лампы.
Джон знал, как выглядят следы от ремня, от проволоки, от того, чем бьют, когда хотят, чтобы человек заговорил. Он видел такое в Кандагаре, на пленных, которых привозили обратно. Он подошел, опустился на одно колено рядом с креслом и не дотронулся. Сначала просто смотрел. Длинные полосы через лопатки, частично зажившие, розовые по краям. Две поглубже, у поясницы, явно свежие. Синяк на ребрах слева, желто-зеленый, недельный.
— Где? — спросил Джон. Голос прозвучал хрипло.
— Сербия.
— Кто?
— Это уже не имеет значения. Майкрофт пришел. С опозданием, разумеется. Он любит драматические выходы.
Джон наконец положил ладонь между лопаток, туда, где кожа была цела. Шерлок вздрогнул — едва заметно, мышцы под рукой напряглись, а потом медленно, с усилием, отпустили.
— Холодные руки, — сказал Шерлок.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что у тебя всегда холодные руки.
Джон встал, сходил в ванную — аптечка была там, где он ее оставил, в шкафчике за зеркалом, только бинтов стало меньше, а таблеток больше — и вернулся с антисептиком и марлей. Две свежие раны у поясницы кто-то зашивал наспех: стежки неровные, один уже воспалился.
— Кто тебя шил?
— Я.
— Ты.
— В самолете. Майкрофт предлагал своего врача, но его врач разговаривает. Все время. Я предпочел справиться сам.
— Не справился, — сказал Джон и стал обрабатывать края. Шерлок сжал подлокотник так, что побелели костяшки, но не издал ни звука.
— Срежу этот и наложу заново, — сказал Джон. — Будет неприятно.
— Ты говорил то же самое, когда вынимал из моей руки осколок стекла после дела с китайскими шифровальщиками.
— И было неприятно?
— Было терпимо. Ты разговаривал со мной все это время о какой-то ерунде, о регби, кажется. Я тогда решил, что ты делаешь это нарочно, чтобы отвлечь. Потом понял, что ты просто нервничаешь и болтаешь, когда нервничаешь.
Джон ничего не ответил. Взял из аптечки ножницы, срезал воспаленный стежок, промыл и наложил новый — аккуратно, мелко, как его учили в Бартсе. Руки у него были твердые. Дрожать они начали позже, когда он уже закончил.
Они долго молчали. Внизу миссис Хадсон включила радио, и сквозь пол доносилась какая-то старая песня, слова было не разобрать. За окном шуршали шинами машины по мокрой Бейкер-стрит. Джон работал, а в голове у него раскручивались два года: надгробие, к которому он приходил каждую неделю, пока не перестал, пока Элла не сказала, что ему пора жить дальше, и он не встретил Мэри; сон, который снился ему снова и снова, — тротуар, кровь, рука без пульса. Он щупал тогда пульс. Он был врачом и щупал пульс, и пульса не было.
— Мяч, — сказал Джон вдруг. — Тогда, у больницы. Пульс.
— Резиновый мяч под мышкой. Пережимает артерию. Старый фокус.
— Я ведь проверял.
— Я знаю. — Шерлок помолчал. — Это был единственный момент во всем плане, который я не мог контролировать. Ты мог проверить на шее. Ты мог не поверить. Я рассчитывал на то, что ты будешь в шоке. Что у тебя будут дрожать руки.
— У меня дрожали руки.
— Я знаю, — повторил Шерлок тише.
Джон закрепил последний пластырь и не сразу убрал руку. Она так и лежала на здоровом участке кожи, под лопаткой, и он чувствовал, как Шерлок дышит — неглубоко, стараясь не тревожить ребра.
— Ты мог мне сказать.
— Если бы я сказал тебе, тебя бы убили. Мориарти оставил троих стрелков. Один целился в тебя. Ты бы не смог горевать убедительно, Джон. Ты ужасный лжец. У тебя уши краснеют.
— Не краснеют.
— Краснеют прямо сейчас.
Джон убрал руку. Встал, отошел к окну и долго смотрел на мокрую улицу. Он думал, что будет зол. Он был зол в тот вечер в ресторане, когда Шерлок появился с нарисованными усами и дурацким французским акцентом, был зол, когда повалил его на пол, и потом, в кафе, когда ударил его головой. Злость никуда не делась, сидела внутри тяжело и привычно. Только теперь под ней было что-то еще, и это что-то хотело вернуться к креслу и проверить, не кровит ли шов.
— Два года, — сказал он стеклу. — Я разговаривал с надгробием. Я просил тебя не быть мертвым. Вслух. На кладбище. Люди оборачивались.
— Я слышал.
Джон резко обернулся.
— Ты...
— Я был там. В первый раз. Перед тем как уехать. — Шерлок натягивал рубашку обратно, медленно, не глядя на него. — Ты попросил о чуде. Сказал: «Еще одно, для меня». Я стоял за деревьями и думал, что это самое сложное, что я когда-либо делал. Уходить оттуда. Сложнее, чем прыгать.
Миссис Хадсон внизу выключила радио. Стало очень тихо, слышно было, как в трубах сипит вода.
Джон подошел к своему креслу и сел в него. Подушка с флагом съехала, он поправил ее машинально, как делал сотню раз. Кресло приняло его, будто никогда не отпускало: продавленное в тех же местах, скрипнувшее той же пружиной. Шерлок застегивал последнюю пуговицу и смотрел на него поверх рук с выражением, которого Джон у него никогда раньше не видел. Растерянным. Почти испуганным.
— Я не прощаю тебя, — сказал Джон. — Не сейчас. Может, не скоро.
— Разумеется.
— Но ты больше не будешь шить себя в самолетах.
— Это условие?
— Это медицинское предписание. Швы снимем через неделю. Я приду и сниму.
Шерлок застыл.
— Ты придешь.
— Во вторник. — Джон смотрел на холодный камин, на череп на каминной полке, на нож, которым к ней все так же была приколота стопка непрочитанных писем. — Мэри работает до вечера. Я приду и сниму швы, а ты будешь сидеть смирно и не говорить мне, что у меня холодные руки.
— У тебя холодные руки.
— Шерлок.
— Во вторник, — сказал Шерлок. Голос у него дрогнул на последнем слоге, и он тут же отвернулся, будто заинтересовался книжной полкой. — К вторнику, возможно, будет дело. Лестрейд звонил трижды. Что-то в метро.
— Возможно, — сказал Джон.
— Ты мог бы... — Шерлок оборвал себя. — Неважно.
— Мог бы что?
— Взять с собой блокнот. Если будет дело. Твой блог не обновлялся два года. Это неприлично.
Джон хмыкнул. Встал, поднялся наверх, в свою бывшую комнату, где на тумбочке лежала книга, раскрытая на сто сорок второй странице, заложенная его собственным билетом в кино, — он помнил тот фильм, они ушли с середины, потому что Шерлок вычислил убийцу на третьей минуте. Книга покрылась пылью. Билет — нет. Кто-то брал его в руки и клал обратно.
Он спустился с книгой под мышкой. Шерлок стоял у окна, прямой, как струна, руки в карманах.
— Книги, — сказал Джон, приподнимая томик. — За ними и приезжал.
— Только одна?
— Остальные заберу во вторник.
Шерлок кивнул, не оборачиваясь. Джон надел куртку, пахнущую дымом, и вышел. На лестнице, на седьмой ступеньке сверху, он услышал, как за дверью кто-то опустился в кресло — тяжело, неловко, забыв про спину, — и тихо, очень тихо выдохнул.
Он не стал возвращаться. Во вторник он пришел с аптечкой и пустым блокнотом.