Глава 1
В три часа ночи Шерлок разобрал тостер, и Джон понял, что дело плохо. Тостер ни в чем не был виноват: он стоял на кухонном столе между пробирками и банкой с чем-то зеленым, и теперь его внутренности лежали на газете ровными рядами, как улики.
— Ты хоть понимаешь, что мы будем есть на завтрак? — спросил Джон, остановившись в дверях. Он спускался за стаканом воды и собирался тут же вернуться в постель, но тапки уже приросли к полу.
— Еду, — сказал Шерлок, не поднимая головы. — Тосты переоценены. Хлеб прекрасно усваивается и без того, чтобы его жгли.
— Ты не ел с понедельника.
— Неправда. Во вторник я съел половину твоего печенья.
— Во вторник ты съел половину печенья и выплюнул, потому что оно «пахло тмином и разочарованием».
Шерлок наконец посмотрел на него. Под глазами у него лежали тени, волосы стояли дыбом с одной стороны, будто он полночи пролежал на диване щекой в подлокотник, а потом вскочил. Халат был надет поверх рубашки, в которой он ездил в Скотленд-Ярд еще в среду.
— Он умер в десять сорок, — сказал Шерлок. — Или в одиннадцать пятнадцать. Или в половине первого. У меня три варианта, Джон, и каждый подтвержден часами. Сорок семь часов в мастерской. Сорок шесть стоят, и каждые показывают свое.
Джон вздохнул и прошел к чайнику. Это было дело часовщика с Чаринг-Кросс-роуд, мистера Эдвина Пула, семидесяти одного года, которого Лестрейд нашел в понедельник утром за рабочим столом: голова на бархатной подушечке для механизмов, лупа все еще в глазу. Сердце, сказал судмедэксперт. Яд, сказал Шерлок, понюхав чашку, и оказался прав. Дальше все застряло. Племянник, который помогал в мастерской, имел алиби на десять сорок. Бывший компаньон, задолжавший Пулу крупную сумму, сидел в пабе до одиннадцати. Соседка сверху, которая жаловалась на тиканье, после полуночи смотрела телевизор с сестрой. Кто-то остановил часы — сорок шесть из сорока семи — и выставил стрелки так, чтобы каждый подозреваемый оказался чист хотя бы перед одними из них.
— Тостер тут при чем? — спросил Джон, включая чайник.
— У него таймер. Пружинный. Я хотел понять, как быстро можно остановить механизм без следов на корпусе.
— И?
— Быстро. Это ничего не дало.
Чайник зашумел. Джон достал две кружки, хотя знал, что вторая, скорее всего, остынет нетронутой. Он делал так уже полтора года — с того дня, как переехал на Бейкер-стрит с тростью, которую потом забыл в ресторане. Две кружки. Одну пьешь, другую ставишь возле руки, которая держит лупу, или скрипку, или телефон Лестрейда, отобранный прямо из кармана. Иногда рука сама находила кружку. Иногда нет.
— Сядь, — сказал Джон.
— Я думаю.
— Ты можешь думать сидя. Я видел, у тебя получается.
Шерлок фыркнул, но опустился на стул. Джон поставил перед ним чай и, подумав, открыл холодильник. Там, рядом с пакетом, на котором миссис Хадсон приклеила записку «НЕ ОТКРЫВАТЬ, ЭТО НЕ МОЕ», нашлись яйца, сыр и полбатона. Джон отрезал два ломтя, положил на сковородку и стал ждать, пока масло начнет потрескивать. На тостер он больше не рассчитывал.
— Ты бы тоже остановился, — сказал он через плечо, — если бы тебя никто не заводил.
— Что?
— Говорю, ты похож на эти часы. Работаешь, пока не кончится завод, а потом стоишь посреди кухни в три часа ночи и разбираешь бытовую технику.
Шерлок не ответил. Джон перевернул хлеб, положил сверху сыр и только тогда заметил, что за спиной стало очень тихо. Не так, как бывает, когда Шерлок дуется. Иначе. Как будто в комнате что-то щелкнуло и встало на место.
— Повтори, — сказал Шерлок.
— Ты похож на часы...
— Нет. Про завод.
Джон обернулся. Шерлок сидел совершенно неподвижно, уставившись куда-то сквозь него, сквозь стену, на Чаринг-Кросс-роуд.
— Если тебя никто не заводит, — медленно повторил Джон, — ты останавливаешься.
— Пул заводил часы по воскресеньям. Все сорок семь. Это было в его журнале — я видел журнал, Джон, я держал его в руках, там каждое воскресенье галочка. Значит, к понедельнику ни одни часы не могли остановиться сами. Их остановили вручную, все, кроме...
Он вскочил так резко, что стул проехал по полу, схватил телефон с подоконника и стал листать фотографии, которые сделал в мастерской. Джон снял сковородку с огня.
— Кроме вот этих.
Он развернул экран. Каретные часы в латунном корпусе, на полке у окна. Стрелки показывали без двух семь.
— Единственные, которые шли, — сказал Шерлок. — Я снимал их в понедельник вечером, вот время снимка: восемнадцать пятьдесят восемь. Стрелки совпадают минута в минуту. Я решил, что убийца их просто пропустил, и вычеркнул. Идиот. Сколько у каретных часов хода?
— Понятия не имею.
— У современных — неделя. У этих — тридцать часов, старый французский механизм. Пул их недолюбливал, в журнале у него для них отдельная строчка: «каретные — суточные, не забывать». Все сорок семь он заводил в воскресенье в десять утра. Значит, к четырем часам дня в понедельник каретные должны были встать. А в семь вечера они шли. Кто-то завел их позже, Джон. Ночью. Тот же человек, который останавливал остальные сорок шесть.
— Племянник, — сказал Джон.
— Племянник работает в мастерской восемь лет. Его каждое утро встречает тиканье сорока семи часов. Он остановил их одни за другими, выставил время, чтобы запутать нас, а когда дошел до каретных, его пальцы сделали то, что делали восемь лет подряд: подкрутили ключ. Он даже не заметил.
Шерлок уже набирал номер. Джон смотрел, как он ходит от окна к камину и обратно, как полы халата хлопают его по ногам на поворотах и как Лестрейд на том конце, судя по голосу, падает с кровати.
— Да, сейчас. Нет, не завтра, Лестрейд, сейчас, пока он не почистил ключ. Отпечатки на заводном ключе каретных часов. Нет, остальные можете не смотреть.
Он бросил телефон на кресло и остановился посреди гостиной. Джон знал этот момент. Сейчас Шерлок или сядет за скрипку и будет играть до рассвета что-то бурное, или рухнет на диван и проспит восемнадцать часов. Был и третий вариант, редкий: он мог сказать что-нибудь, от чего Джону потом придется долго смотреть в потолок.
— Тосты, — сказал Шерлок.
— Что?
— Ты делал тосты. Без тостера. Я слышал, как скворчит масло.
Джон вернулся на кухню и переложил хлеб на тарелку. Сыр расплылся и слегка подгорел по краям, но Шерлок съел оба ломтя стоя, прислонившись бедром к столу, с таким сосредоточенным видом, будто изучал их под микроскопом. Потом выпил весь чай. Холодный.
— Я могу сделать еще, — сказал Джон.
— Не нужно.
Шерлок поставил кружку и вдруг посмотрел на его левое запястье. Джон машинально тоже туда посмотрел. Часы — старые, отцовские, с потертым кожаным ремешком — показывали двадцать минут восьмого.
— Сейчас не двадцать минут восьмого, — сказал Шерлок.
— Знаю.
— Ты их не заводил. Со вчерашнего утра. Ты заводишь их, когда бреешься, а вчера ты не брился, потому что в семь Лестрейд позвонил насчет экспертизы чашки, и ты поехал со мной в морг, не успев даже позавтракать. А вечером ты сидел здесь до двух и делал вид, что читаешь, хотя за три часа не перевернул ни одной страницы.
— Я читал.
— Ты смотрел на меня.
Джон открыл рот и закрыл его. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез. В соседней комнате на каминной полке, рядом с черепом, тикали единственные часы в квартире, которые Шерлок не трогал, потому что они принадлежали миссис Хадсон.
— Кто-то же должен был следить, чтобы ты не взорвал кухню, — сказал наконец Джон.
— Разумеется.
Шерлок протянул руку — ладонью вверх, как будто ждал, что ему передадут пробирку. Джон помедлил, а потом расстегнул ремешок и положил часы ему в ладонь. Они были теплые от его кожи. Шерлок поднес их к уху, послушал тишину, затем вытащил головку и начал заводить — медленно, ровными оборотами, считая про себя. Пальцы у него были длинные, в мелких химических ожогах, и он держал отцовские часы Джона так, словно ему впервые в жизни доверили вещь, которую нельзя разбирать.
— Двадцать два оборота, — сказал он. — Больше не надо, ты перетянешь пружину. Ты всегда перетягиваешь.
— Откуда ты знаешь?
— Ты крутишь, пока не упрется. Я слышу из ванной.
Он выставил время — Джон заметил, что Шерлок даже не глянул на часы миссис Хадсон, просто знал, — и вернул их. Но не положил в ладонь, а сам застегнул ремешок у Джона на запястье, придержав его руку чуть дольше, чем требовалось. Пальцы у него оказались холодными. Джон почувствовал, как под ремешком бьется пульс, и подумал, что Шерлок наверняка чувствует его тоже. Сосчитал, наверное. Сделал выводы.
— Три часа сорок одна минута, — сказал Шерлок и отпустил его руку. — Иди спать, Джон.
— А ты?
— Подожду звонка Лестрейда.
— Шерлок.
— Я лягу. На диване. Обещаю не разбирать холодильник.
Джон кивнул и пошел к лестнице. На второй ступеньке он остановился и обернулся. Шерлок стоял у окна, освещенный фонарем с Бейкер-стрит, и смотрел не на улицу, а на свое отражение в стекле — или, может быть, на отражение комнаты за спиной, на пустое кресло Джона у камина, на две кружки на кухонном столе.
— Спасибо, — сказал Шерлок, не оборачиваясь. — За завод.
Джон поднялся к себе, лег, не раздеваясь, и долго слушал, как внизу кто-то тихо, почти неслышно, начинает играть на скрипке. Что-то медленное, без названия. Часы на руке тикали ровно, двадцать два оборота, ни одним больше. Он уснул раньше, чем мелодия кончилась, и во сне ему казалось, что она не кончится никогда.