Глава 1
Снег в Динском лесу был мягкий и глубокий, и Северус Снейп, аппарировав на опушку, провалился в него почти по колено с таким звуком, что тут же замер и долго стоял, не дыша, прислушиваясь к темноте.
Ничего. Только ветер в верхушках сосен да далекий, едва различимый скрип — то ли ветка, то ли старое дерево, которое мороз пробовал на прочность. Палатки он отсюда не видел, но знал, что она где-то рядом, в пределах мили, под слоем защитных чар, которые девчонка Грейнджер накладывала каждый вечер с почти трогательной тщательностью. Финеас Найджелус слышал, как она назвала это место. Финеас Найджелус, ворча и жалуясь на сквозняки в своей нарисованной раме, принес ему это название, как кот приносит хозяину мышь, — и еще час потом рассказывал, какие у нынешней молодежи отвратительные манеры.
Под мантией у Снейпа, завернутый в старый шерстяной шарф, лежал меч Годрика Гриффиндора.
Он нес его осторожно, как нес бы спящего ребенка, хотя меч не нуждался в осторожности. Гоблинская сталь не боялась ни мороза, ни падений, ни чар. Это он сам, Снейп, боялся — что споткнется, что лезвие звякнет о пряжку, что звук разнесется по лесу и кто-нибудь выйдет на него из-за деревьев с поднятой палочкой. Что все это, вся эта годами выстроенная ложь, рухнет из-за одного неосторожного шага в сугробе.
«Он должен взять его в условиях нужды и доблести, Северус».
Портрет Дамблдора сказал это сегодня вечером, когда Снейп доставал меч из тайника за его собственной рамой. Сказал мягко, с той самой полуулыбкой, которую Снейп ненавидел при жизни и ненавидел теперь, когда она была просто краской на холсте.
«И он не должен знать, что это вы ему его дали».
«Нужда и доблесть, — повторил тогда Снейп. — Вы предлагаете мне заставить его драться за меч с драконом? Или, может быть, сразу с Темным Лордом, раз уж мы мелочиться не собираемся?»
«Я предлагаю вам подумать, — ответил портрет. — Вы всегда хорошо думали, когда злились».
И Снейп подумал.
Он шел через лес наугад, ориентируясь по слабому, едва ощутимому покалыванию в пальцах — так отзывались на близость чужие защитные чары. Через полчаса между деревьями блеснула ровная серая поверхность. Маленький лесной пруд, затянутый льдом. Вокруг стояли старые дубы с черными узловатыми ветками, и снег на берегу был нетронутый, гладкий, как постеленная простыня.
Снейп опустился на колени у самой кромки и долго смотрел в лед.
Сквозь него было видно дно — темное, илистое, с редкими палыми листьями, вмерзшими в толщу. Неглубоко. Футов пять, может, шесть. Холод там, внизу, будет такой, что у взрослого мужчины остановится дыхание. А мальчишка — Снейп мысленно поправил себя: семнадцатилетний юноша, совершеннолетний волшебник, Нежелательное лицо номер один, — мальчишка худой, как жердь, и наверняка давно не ел досыта.
Нужда и доблесть. Нужно, чтобы он полез туда сам.
Снейп сжал зубы, вынул меч из шарфа и, не позволяя себе больше думать, пустил его под лед. Заклинание прошло сквозь поверхность, как нож сквозь масло. Меч медленно опустился на дно, лег наискосок, рукоятью к берегу, и рубины на эфесе тускло блеснули в темноте. Лед над ним сомкнулся снова, без единой трещины.
Теперь самое трудное.
Он отошел за дуб, тяжелый, в три обхвата, и прислонился спиной к коре. Вынул палочку. Пальцы у него закоченели, и он несколько секунд растирал их, хотя знал, что дело вовсе не в пальцах.
Для того чтобы вызвать Патронуса, нужно счастливое воспоминание. Студентам он это объяснял скучным голосом, глядя поверх голов. Сосредоточьтесь на самом светлом моменте вашей жизни. Позвольте ему заполнить вас целиком. Студенты кивали, морщили лбы и выдавливали из палочек жалкие серебристые облачка, потому что думали о дне рождения или о новой метле.
У Снейпа воспоминание было одно. Оно никогда не менялось, и он давно перестал пытаться найти другое.
Детская площадка в Коукворте. Конец лета, качели, скрип цепей. Девочка с рыжими волосами раскачивается все выше, выше, а потом отпускает руки и летит — слишком высоко и слишком долго, медленно опускаясь на траву, как будто воздух держит ее, как будто сама земля не хочет делать ей больно. И смеется. Оборачивается к нему, стоящему в кустах за оградой, в мамином пальто с чужого плеча, и смеется: «Ты видел? Ты видел?»
Он видел.
— Экспекто патронум, — шепнул Снейп.
Лань вышла из его палочки бесшумно, как выходят из воды. Она была серебряной, полупрозрачной, и снег под ее копытами не проминался. Она постояла рядом с ним мгновение, повернула голову — и Снейп, как всегда, не смог на нее смотреть. Он отвел взгляд, и лань пошла в лес, туда, где за деревьями пряталась невидимая палатка.
Ждать пришлось долго. Снейп стоял за дубом, запахнув мантию, и слушал, как постепенно немеют ноги. Он думал о том, что сейчас происходит в замке. Кэрроу, наверное, опять устроили в подземельях свои уроки, и завтра он увидит в Большом зале новые синяки на лицах второкурсников и сделает вид, что ничего не заметил. Лонгботтом, наверное, опять что-нибудь написал на стене. Макгонагалл, наверное, опять посмотрит на него за завтраком так, будто прикидывает, куда лучше ударить. Все это было его жизнью — эта бесконечная игра, где он один знал правила и никто, ни одна живая душа, не мог сказать ему, что он играет правильно. Только портрет. А портреты, как известно, говорят лишь то, что успели сказать при жизни.
Где-то рядом пискнула и смолкла мышь. Луна поднялась над соснами, и тени от дубов легли на пруд длинными черными полосами. Наконец со стороны леса донесся хруст. Шаги — неуверенные, торопливые, то и дело сбивающиеся. Снейп чуть подался вперед, к краю ствола.
Между деревьями плыл серебристый свет, а за ним, проваливаясь в снег, шел Поттер.
Он сильно похудел с лета. Мантии на нем не было, только свитер и куртка, слишком тонкая для декабря, на шее под воротником поблескивала какая-то цепочка. Волосы торчали во все стороны — точно так же, как у отца, и при этой мысли у Снейпа, как всегда, свело что-то внутри. Палочку мальчишка держал перед собой, а лицо у него было такое, какого Снейп никогда не видел за шесть лет уроков. Не злое, не упрямое. Доверчивое. Как будто он шел за ланью не потому, что решил, а потому, что не мог не пойти.
Лань остановилась у пруда, обернулась к нему — и растаяла.
Поттер вскрикнул. Коротко, отчаянно, как ребенок, у которого из рук выдернули что-то важное. Он бросился к тому месту, где она стояла, посветил палочкой — и замер. Увидел.
Снейп смотрел, как он ходит вокруг пруда. Как пытается вызвать меч заклинанием и как ничего не происходит. Как растерянно садится на корточки и трет лед ладонью, будто надеется, что тот растает от тепла его руки. Как потом встает и, помедлив, начинает раздеваться.
Нужда и доблесть.
Мальчишка разбил лед заклинанием — грубо, с треском, от которого с ближайшей сосны сорвался ком снега, — и прыгнул в черную воду, не дав себе передумать. Снейп услышал, как у него перехватило дыхание. Сам невольно втянул воздух.
Секунды тянулись. Вода в проруби качалась, поверхность ее отражала луну. Поттер не выныривал.
Пять. Десять. Пятнадцать.
Снейп понял, что уже вышел из-за дерева, только когда снег хрустнул у него под ногой. Он не помнил, как сделал этот шаг. Палочка в руке была поднята. Он не знал, какое заклинание собирается произнести, — знал только, что, если сейчас вытащит Поттера из воды, все пойдет прахом, мальчишка увидит его, и придется стирать ему память, и, может быть, ошибиться, и...
Из-за деревьев на другом берегу выскочил кто-то длинный и рыжий.
Снейп отшатнулся за ствол так быстро, что ударился плечом о кору. Рональд Уизли — откуда, во имя Мерлина, здесь Рональд Уизли? — с размаху нырнул в прорубь прямо в одежде. Через несколько бесконечных секунд вода вскипела, и на поверхность показались две головы. Уизли волок Поттера к берегу за шиворот, и в другой руке у него был меч.
Поттер кашлял, хрипел, держался за горло. Цепочка у него на шее — Снейп теперь разглядел — была цепочкой медальона, тяжелого, золотого. И Снейп вдруг понял, почему мальчишка так долго не выныривал. Медальон тянул его вниз. Душил.
Что это за вещь, Снейп не знал. Дамблдор не счел нужным ему сказать — Дамблдор вообще редко считал нужным что-то ему говорить. Но темную магию, которая стискивает горло своему же носильщику, он узнал бы с закрытыми глазами. Так вот за чем они гоняются по лесам. Так вот на что старик отправил троих детей, оставив им в наследство книжку сказок и делюминатор.
Он не стал смотреть, что было дальше. Он и так увидел достаточно — двух мокрых, дрожащих от холода мальчишек на снегу, один из которых сжимал меч и сипло орал на второго, — чтобы понять, что больше здесь не нужен. Что никогда, в сущности, и не был нужен им. Только мечу.
Снейп аппарировал прямо из-за дуба, не дожидаясь, пока утихнут голоса.
В кабинете директора было тепло. Огонь в камине прогорел до углей, портреты на стенах похрапывали — или делали вид. Снейп стоял посреди кабинета в мокрых от снега ботинках, и с подола его мантии на ковер медленно стекала вода.
— Ну? — спросил портрет над письменным столом.
— Меч у него.
— Он вас видел?
— Нет.
Дамблдор на холсте помолчал. Снейп не смотрел на него. Он смотрел на свои руки — красные, с побелевшими костяшками, — и думал о том, что так и не согрелся. Что, вероятно, не согреется уже до утра.
— Северус, — мягко сказал портрет. — О чем вы думали, когда вызывали лань?
Снейп поднял голову.
— Вы знаете о чем.
— Знаю. — Дамблдор кивнул. — И он пошел за ней.
— Он пошел за ней, — повторил Снейп, и голос у него вдруг прозвучал совсем чужой, тихий. — Ночью. Через лес. Один. Не зная, ловушка это или нет. Просто пошел, потому что она была... — Он не договорил.
Он вспомнил лицо мальчишки, когда лань растаяла у пруда. Тот короткий отчаянный вскрик. Он знал этот звук. Однажды, много лет назад, в доме в Годриковой Впадине, он сам издал точно такой же.
Снейп отвернулся к окну, за которым над Запретным лесом висела та же луна, что и над Динским, и долго стоял так, пока с его ботинок не перестала капать вода.