Глава 1
В библиотеке Хогвартса пахло клеем, гарью и старой пылью, и Гермиона в третий раз за вечер поймала себя на том, что ненавидит этот запах почти так же сильно, как человека за соседним столом.
Драко Малфой сидел у окна, закатав рукава, — левый, впрочем, только до середины предплечья, — и разглаживал палочкой обугленную страницу. Страница не поддавалась. Края у нее загибались, как у сухого листа, и стоило ему почти добиться своего, бумага с тихим треском сворачивалась обратно.
— Ты держишь палочку слишком близко, — сказала Гермиона, не поднимая головы. — Восстанавливающие чары не терпят давления.
— Благодарю, Грейнджер. Без тебя я бы, разумеется, пропал.
— Ты и со мной пропадаешь. Это уже третья страница.
Он не ответил. Свеча между ними качнулась от сквозняка — в восточной стене после битвы так и не заделали трещину, и по ночам из нее тянуло сырым холодом с озера.
Их было двое на весь читальный зал. Мадам Пинс ушла в половине десятого, оставив им ключи с таким лицом, будто доверяла не ключи, а собственных детей. Директор Макгонагалл назвала это «добровольной помощью школе». Восьмой курс — те, кто вернулся доучиваться после войны, — разобрали между собой дела: кто-то восстанавливал теплицы, кто-то латал гобелены на седьмом этаже. Гермионе досталась библиотека, и этому никто не удивился. Малфою тоже — просто больше его никуда не взяли.
Сам он не просился, но и не спорил. За три месяца она ни разу не слышала, чтобы он спорил с учителями. Он вообще говорил мало. Сидел на уроках у самой стены, ел быстро, уходил первым. Слизеринцы его сторонились, остальные делали вид, что его нет. Иногда Гермионе казалось, что он и сам старается сделать вид, что его нет.
Только с ней у него почему-то не получалось.
Первую неделю они работали молча, разделив стол невидимой чертой посередине. На второй он заметил, что она подклеивает корешки не тем составом, и сказал об этом так, что ей захотелось запустить в него томом «Расширенного курса зельеварения». На третьей она поймала его на том, что он неправильно произносит «Тергео», и с наслаждением поправила. К октябрю у них сложился свой порядок: она приходила первой и раскладывала книги по степени повреждения, он приходил на десять минут позже и молча забирал себе самые безнадежные — обгоревшие до черноты, разбухшие от воды, рассыпающиеся в руках. Сначала она решила, что это высокомерие. Потом — что упрямство. Только недавно до нее дошло, что он, кажется, просто не хочет, чтобы самые страшные достались ей.
— Что у тебя? — спросил он через полчаса.
— «Хогвартс: история». — Она подняла книгу. Обложка вздулась пузырями, корешок держался на двух нитках. — Библиотечный экземпляр. Их было три, этот последний.
— Ну, тебе виднее. Ты его, наверное, наизусть помнишь.
— Помню, — сказала она. — Но все равно жалко.
Он хмыкнул, и это было почти похоже на смех. Гермиона открыла книгу на середине. Страницы слиплись от воды — заклинания, которыми тушили пожар, не щадили бумагу, — и она начала разделять их кончиком палочки, лист за листом, бормоча «Репаро» себе под нос, как молитву.
На двести двенадцатой странице, в главе о скрытых комнатах замка, на полях стояла приписка. Чернила выцвели, но почерк читался легко — мелкий, острый, с наклоном влево:
«Грейнджер опять взяла ее первой. Третий раз за месяц. Неужели ей больше нечего читать?»
Гермиона замерла.
Она знала этот почерк. Шесть лет он рисовал на полях учебников карикатуры, подписывал валентинки Пэнси Паркинсон, выводил на значках «Поттер — вонючка». Она знала его так же хорошо, как свой.
— Малфой.
— М?
— Ты писал в библиотечных книгах.
Он поднял голову. Сначала посмотрел на нее с недоумением, потом на книгу — и Гермиона увидела, как у него по шее, от воротника вверх, ползет краска.
— Это было на первом курсе, — сказал он слишком быстро. — Мне было одиннадцать.
— Ты записывался за ней в очередь?
— Я не записывался в очередь. Я хотел ее прочитать. А ее вечно читала ты. — Он отвернулся к окну. — Отец сказал, что я должен знать замок лучше всех. А какая-то… — он запнулся, и Гермиона поняла, какое слово он проглотил, — какая-то девчонка из маггловской семьи сидела с ней в обнимку целыми днями.
Она должна была разозлиться. Она ждала, что разозлится, — злость была привычной, удобной, как старые ботинки. Но вместо этого вдруг представила его, одиннадцатилетнего, с прилизанными волосами, как он стоит за стеллажом и сердито ждет, когда она наконец уйдет на ужин. А она не уходит.
— И ты так и не прочитал?
— Прочитал. На втором курсе. — Он помолчал. — Ты тогда лежала в больничном крыле. Окаменевшая.
Свеча снова качнулась. Гермиона смотрела на мелкие наклонные буквы, и ей почему-то стало трудно дышать.
— Я тогда думал, что это справедливо, — сказал Драко тихо. — Что так и должно быть. Отец радовался. Говорил, что наконец-то кто-то взялся за дело.
— Я знаю.
— Нет, Грейнджер. Не знаешь. — Он положил палочку на стол, очень аккуратно, как кладут что-то хрупкое. — Я хочу, чтобы ты знала. Я тогда радовался вместе с ним. А потом взял эту чертову книгу и прочитал ее от корки до корки за два дня, потому что впервые за год ты не могла меня опередить. И мне было… — Он сжал челюсти. — Мне было скучно. Представляешь? Читать было скучно, когда тебе не с кем соревноваться.
Гермиона закрыла книгу. Положила ладонь на обгоревшую обложку.
Она могла бы сказать многое. Про то, как в гостиной его дома его родная тетка прижимала нож к ее горлу и спрашивала, откуда у них меч. Про то, как она лежала на полу в Малфой-мэноре и смотрела в потолок с лепниной, а Драко стоял у камина и не делал ничего. Ничего. Про то, что тонкий белый шрам на шее до сих пор тянуло, когда менялась погода.
Но она помнила и другое. Как Драко подтащили к Гарри — с распухшим от жалящего заклятия лицом, неузнаваемым, но все-таки Гарри — и спросили: «Это он?» И как Драко долго смотрел, а потом сказал: «Я не уверен».
Он был уверен. Она поняла это не тогда, а много позже, уже в коттедже «Ракушка», лежа без сна и слушая море. Он узнал Гарри с первой секунды. Он знал их всех шесть лет.
— Почему ты тогда соврал? — спросила она.
Ему не нужно было объяснять, о чем она. Он сидел неподвижно, глядя на палочку, и пламя свечи двоилось в его глазах.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно. Я думал об этом каждый день. Все лето. Ждал суда и думал. Я не храбрый, Грейнджер, ты это знаешь лучше всех. Я не собирался никого спасать. Я просто… посмотрел на него и не смог. Язык не повернулся.
— Этого мало.
— Знаю.
— Ты стоял и смотрел, как она…
— Знаю. — Он поднял глаза, и в них не было ни насмешки, ни обычного холода, только что-то голое и усталое. — Я каждую ночь это слышу. Хочешь правду? Я не прошу прощения, потому что не представляю, как о таком можно просить. Это было бы… нагло. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я помню.
Тишина в библиотеке была такая плотная, что слышно было, как по стеклу ползет капля дождя. Гермиона вдруг заметила, что левый рукав у него сполз ниже, чем обычно, и из-под манжеты выглядывает край черного рисунка — поблекший, но все еще различимый.
Он заметил, куда она смотрит, и машинально потянулся одернуть ткань.
— Не надо, — сказала Гермиона.
Рука остановилась.
Она сама не знала, зачем это сказала. Просто ей вдруг показалось очень важным, чтобы он перестал прятаться. Хотя бы здесь, хотя бы ночью, хотя бы от нее. Она отогнула воротник свитера и наклонила голову к свече, чтобы стало видно тонкую линию над ключицей.
Драко смотрел долго. Потом медленно закатал левый рукав до локтя.
Они сидели друг напротив друга и молчали: ей было нечего добавить, ему, похоже, тоже. Метка у него была бледнее, чем она помнила по рассказам Гарри. Кожа вокруг нее была красная, расчесанная, будто он пытался ее стереть.
— Больно? — спросила она, прежде чем успела себя остановить.
— Иногда. — Он чуть улыбнулся углом рта. — Когда меняется погода.
Гермиона опустила глаза на книгу. Открыла ее снова на двести двенадцатой странице. Взяла перо, обмакнула в чернильницу и под мелкой наклонной строчкой, оставленной одиннадцатилетним мальчиком, написала своим круглым аккуратным почерком:
«Потому что ей было интересно, кто дочитает первым».
Потом развернула книгу и подвинула к нему через стол.
Драко прочитал. Перечитал. Она видела, как дернулся у него кадык.
— Мадам Пинс тебя убьет, — сказал он хрипло. — Порча библиотечного имущества.
— Это уже не порча. Это история. — Гермиона протянула руку и взяла у него обгоревшую страницу, над которой он бился весь вечер. — И держи палочку дальше. Вот так.
Она положила его пальцы на древко своими. Ладонь у него оказалась холодной — в библиотеке топили из рук вон плохо, — и он замер, будто боялся, что любое движение все испортит. Она отвела его руку на ладонь от бумаги.
— Теперь, — сказала она.
— Репаро, — сказал Драко.
Страница вздохнула. Края разгладились, обугленная кайма посветлела, и на бумагу, одна за другой, вернулись буквы, которых, казалось, уже не было.
Он не убрал руку. Она тоже.
— Гермиона, — сказал он, и это прозвучало так, будто он долго пробовал это слово про себя и все никак не решался произнести вслух.
— Что?
— Ничего. Просто проверял, получится ли.
За окном дождь усилился, и где-то внизу, у озера, ухнула сова. До закрытия оставалось двадцать минут, а на столе лежали еще сорок обгоревших книг. Гермиона прикинула: по две за вечер, если повезет, — значит, до весны.
Она взяла из стопки следующую книгу, самую черную, разбухшую от воды, и, не говоря ни слова, положила ее на середину стола, поверх невидимой черты.