Глава 1
В ночь Праздника морских фонарей на верхнем балконе постоялого двора «Ваншу» никогда не зажигали огня. Так распорядилась хозяйка, и никто из слуг не спрашивал почему.
Люмин поднялась туда за полночь, когда последний фонарь над Ли Юэ превратился в точку и смешался со звёздами. Паймон осталась внизу, у кухни, где повар раздавал гостям остатки праздничного угощения, и уверяла, что дождётся, хотя уже клевала носом над тарелкой.
По дороге наверх Люмин миновала третий ярус, где Верр Голдет, не отрываясь от счетов, молча кивнула на поднос с тарелкой, накрытой салфеткой. Хозяйка знала многое и говорила мало — редкое качество для того, кто держит постоялый двор на перекрёстке всех дорог Ли Юэ.
На балконе пахло кровью.
Не сильно — так пахнет у кузницы, когда остывает железо, или у реки после грозы. Люмин остановилась на последней ступеньке. Сяо сидел на перилах спиной к ней, поджав одну ногу, и смотрел вниз, на тёмные заросли у подножия скалы. Копьё лежало рядом, на досках. Маска Якши висела у пояса, и в её пустых глазницах отражалась луна.
— Уходи, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я принесла миндальный тофу.
— Я сказал...
— Я слышала. — Она поставила тарелку на низкий столик в углу, где для него всегда стояла чашка, к которой он почти никогда не прикасался. — Верр Голдет передала. Говорит, ты сегодня ничего не ел. И вчера.
Сяо промолчал. Плечи у него были напряжены так, будто он держал на них что-то тяжёлое, и Люмин видела, как по краю его тёмного рукава расползаются тонкие нити чего-то дымного, похожего на чернила в воде. Карма. Остатки злобы тысяч демонов, которых он убил за две тысячи лет, — она въедалась в него, как соль въедается в камень, и в такие ночи не давала дышать.
Она знала об этом не от него. Чжун Ли однажды рассказал — коротко и ровно, как рассказывают о погоде, — а потом долго смотрел в свою чашку и не пил.
Люмин села на пол у стены, подтянув колени. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки и ещё немного.
— Если ты собираешься остаться, — сказал Сяо после долгой паузы, — то сиди тихо.
— Хорошо.
Где-то внизу перекликались ночные птицы. Со стороны гавани ветер доносил обрывки музыки — там праздновали до утра, — но сюда долетали только отдельные ноты, разорванные расстоянием.
Сяо вдруг согнулся, вцепившись пальцами в перила. Дерево под его ладонью треснуло. Чёрный дым на рукаве вспыхнул и пополз к плечу, и Люмин увидела его лицо в профиль — стиснутые зубы, метку на лбу, капли пота у виска. Он не издал ни звука.
Она не бросилась к нему. Она уже знала: если коснуться его сейчас, он отшатнётся, а может, и ударит, не узнав. Вместо этого она заговорила, ровно и негромко, как говорят с испуганной лошадью:
— Сегодня в гавани запустили больше девяти тысяч фонарей. Мне Нин Гуан сказала. Она считает всё, даже фонари.
Сяо не ответил. Но пальцы на перилах чуть разжались.
— Синь Янь играла на площади. Ей опять не дали сцену, поэтому она забралась на ящики с рыбой. Торговцы ругались, а потом стали хлопать. Сян Лин сварила суп из слайма, и Паймон его съела, а потом сказала, что вкусно, и никто ей не поверил.
Она говорила дальше — про Ху Тао, которая весь вечер раздавала прохожим визитки ритуального бюро, про Чун Юня, у которого от острого перца растаяло мороженое прямо в руке, про старика у моста, который запускал фонарь за жену уже сорок первый год. Обычные мелочи. Праздник, увиденный снизу, с мостовой.
Постепенно плечи Сяо опустились. Дым на рукаве поблёк и втянулся обратно под ткань, будто его никогда и не было. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на свои руки.
— Зачем ты мне это рассказываешь, — сказал он наконец. Голос был хриплый.
— Ты защищаешь их. Каждую ночь. А сам никогда не видишь, ради чего.
— Мне не нужно видеть.
— Знаю. — Люмин помолчала. — Но, может быть, тебе можно.
Она достала из-за пазухи сложенный фонарь — маленький, из промасленной бумаги, с птицей, нарисованной неумелой рукой. Его сунула ей девочка с пристани — сунула и убежала, не дослушав спасибо. Люмин так и не запустила его: всё время казалось, что ему найдётся место получше.
— Это тоже тебе, — сказала она и положила фонарь на доски. — Не обязательно запускать. Можно просто держать.
Сяо покосился на фонарь так, будто тот мог укусить.
— Что это за птица?
— Понятия не имею. Девочка крикнула через плечо, что это якса. Защитник. Она слышала, что якса живёт где-то здесь, в горах, и решила, что ему тоже должен достаться фонарь, а то несправедливо.
Долгое время Сяо не произносил ни слова. Потом протянул руку и кончиком пальца коснулся бумажного крыла — осторожно, словно боялся его помять.
— Она нарисовала ему четыре ноги, — сказал он.
— Ей шесть лет.
— Яксы не похожи на коров.
— Я ей передам, — серьёзно пообещала Люмин, и ей показалось, что уголок его рта дрогнул.
Сяо медленно спустился с перил. Он постоял, глядя на доски под ногами, потом подошёл к столику и сел — не на стул, а прямо на пол, по другую сторону от тарелки, так что тофу оказался между ними, как пограничный камень.
— Раньше нас было пятеро, — сказал он.
Люмин не шевельнулась.
— Пятеро якс, — продолжил Сяо, глядя на тарелку. — Босациус. Индариас. Меногиас. Бонанус. И я. Мы делили это... — Он поднял руку и посмотрел на рукав. — Когда это делят на пятерых, это можно вынести. Индариас пела, когда было плохо. У неё был ужасный голос. Босациус смеялся над ней, а потом подпевал. Меногиас всегда отдавал мне лучший кусок со своей тарелки и говорил, что не голоден. Бонанус учила меня держать копьё. — Он помолчал. — Потом карма забрала их, одного за другим. Кто-то сошёл с ума. Кто-то ушёл в бой и не вернулся. Кто-то просто перестал быть. — Он снова замолчал. — Я был младшим. Меня никто не спрашивал, хочу ли я петь.
— А ты хотел?
Сяо долго не отвечал.
— Не помню, — сказал он. — Это было очень давно.
Он взял ложку. Люмин видела, что он держит её неловко, словно предмет, назначение которого знает только по описанию. Отломил кусочек белого, дрожащего тофу, поднёс ко рту, помедлил.
— Знаешь, почему я ем это? — спросил он.
— Верр Голдет говорила, тебе нравится.
— «Нравится», — повторил Сяо так, будто пробовал незнакомое слово. — Когда-то, до того как Властелин Камня освободил меня, мне приказывали есть сны. Чужие. Людские. Я был... — он запнулся, — оружием. Мне приказывали, и я пожирал чужие мечты, пока от человека ничего не оставалось. Большинство снов были горькими. Страх, жадность, голод. Но иногда попадался хороший. Ребёнок, который мечтал о новом воздушном змее. Старуха, которой снилась молодость.
Он положил тофу в рот и некоторое время молчал.
— Вот так они на вкус, — сказал он тихо. — Хорошие сны. Я не знаю, кто придумал это блюдо. Но когда я ем его, мне кажется, что я ни у кого ничего не отнимаю.
Люмин сглотнула. Ей хотелось сказать что-то правильное, и она не нашла ничего правильного, поэтому сказала то, что было:
— Хочешь, я буду приносить его каждый год? В эту ночь.
Сяо поднял на неё глаза — золотые, с тяжёлыми веками, глаза существа, которое очень давно не спало.
— Ты путешественница, — сказал он. — Ты уйдёшь. Ты ищешь брата.
— Я вернусь.
— Все так говорят.
— Нет, — сказала Люмин. — Не все. Только те, кто собирается вернуться.
Он отвернулся. Снизу, со стороны дороги, ветер принёс тонкий звук — флейта или, может быть, лира, — и Сяо вдруг замер, прислушиваясь, будто узнал мелодию. Люмин тоже прислушалась. Музыка была простая, протяжная, и в ней было что-то от ветра над полями Мондштадта, хотя откуда бы ему здесь взяться.
— Он опять, — пробормотал Сяо почти неслышно.
— Кто?
— Неважно. — Но лицо у него стало мягче. — Один старый... знакомый. Он думает, я не замечаю.
Они сидели и слушали, пока мелодия не растаяла. Тофу на тарелке убывал медленно — Сяо ел по крошечному кусочку, будто пытался растянуть.
Когда тарелка опустела, он встал, поднял копьё и пристегнул маску к поясу покрепче. Небо на востоке уже начинало сереть над горами.
— Если попадёшь в беду, — сказал он, не глядя на неё, — назови моё имя.
Люмин кивнула. Она слышала это от него и раньше. Но в этот раз она тоже поднялась и сказала:
— А если в беду попадёшь ты?
Сяо остановился на краю балкона. Ветер шевелил его тёмные, отливающие зеленью волосы.
— Некого звать, — сказал он просто. — Остальные ушли.
— Тогда тебе не придётся звать, — ответила Люмин. — Я сама приду.
Он стоял неподвижно так долго, что она решила: он не ответит. Потом он повернул голову — не до конца, только чтобы она увидела край его щеки, — и сказал:
— Тофу был сладкий. Слишком. Скажи Верр Голдет...
Он не договорил. Порыв ветра — и балкон опустел, только качнулась на столике пустая тарелка.
Люмин собрала посуду. На тарелке, у самого края, лежала маленькая веточка цинсинь — белого цветка, который растёт только на высоких утёсах, куда не дотянуться ни одному человеку. Час назад её там не было. Фонаря с четвероногой птицей на досках тоже больше не было.
Она спустилась вниз, где Паймон спала, уткнувшись лицом в рукав, и попросила Верр Голдет отложить на следующий год миндаль из лучшей партии. Та посмотрела на веточку у неё в руке, ничего не спросила и записала в толстую книгу заказов: «Праздник фонарей. Тофу. Сладкий — как в этот раз».