Сорок пятый ужин

Тарталья платил за Чжун Ли сорок три раза. Он знал число точно: в нагрудном кармане у него лежала тонкая книжка в потёртой обложке, и каждый ужин, каждая чашка чая, каждое внезапное «ах, кажется, я снова оставил кошелёк дома» были занесены туда аккуратным снежнийским почерком. Сорок четвёртый раз он собирался сделать последним. Павильон Люли в этот вечер был почти пуст. Гавань под окнами ещё пахла гарью — после того как над водой поднялся Осиал и рухнул обратно, торговцы третий день разбирали обломки причалов, а Цисин делали вид, что так и было задумано. Тарталья выбрал стол у окна, откуда видна была вся бухта, заказал вино и не притронулся к нему. Чжун Ли пришёл ровно в назначенный час. Тарталья нарочно смотрел на водяные часы у входа и увидел, как упала капля, — и в ту же секунду на лестнице раздались шаги. Неторопливые и тяжёлые, будто дерево под ними на всякий случай становилось камнем. — Господин Чайлд, — сказал Чжун Ли и слегка наклонил голову. Кончик длинного хвоста за его спиной отливал янтарём в свете фонарей. — Благодарю за приглашение. Признаться, я не был уверен, что вы захотите меня видеть. — А я не был уверен, что ты придёшь, — ответил Тарталья. — Садись. Здесь, говорят, отличный суп из бамбуковых побегов. Его томят полдня, ты сам мне рассказывал. Целую лекцию прочёл. — Шесть часов на медленном огне, — кивнул Чжун Ли, садясь. — Иначе побеги отдают горечь. Многие повара торопятся. — Многие торопятся, — согласился Тарталья. — Не то что некоторые. Некоторые ждут несколько тысяч лет, а потом разыгрывают собственную смерть. Он сказал это легко, почти весело, и сам удивился тому, как ровно прозвучал голос. Внутри всё ещё что-то звенело — та минута в Северном банке, когда Синьора с ленивой улыбкой объяснила ему, кем был его вежливый консультант из ритуального бюро. Тарталья тогда рассмеялся. Он умел смеяться, когда хотелось ударить. Чжун Ли не отвёл взгляда. — Вы сердитесь, — сказал он. Не спросил. — Я? — Тарталья откинулся на спинку стула. — Меня использовали, чтобы выманить Осиала, натравить на меня Цисин и сделать из меня злодея для целой гавани. Моя госпожа получила то, что хотела, твой город получил то, что хотел, и только я получил выговор, сломанное копьё и сорок три неоплаченных ужина. С чего бы мне сердиться? Принесли суп. Над глиняной миской поднимался пар, и Тарталья некоторое время смотрел, как в бульоне медленно кружатся тонкие светлые ломтики. Он взял палочки. Палочки, как всегда, вели себя так, будто принадлежали кому-то другому. Первый ломтик соскользнул обратно в миску. Второй упал на скатерть. — Указательный палец выше, — негромко сказал Чжун Ли. — Нижняя палочка неподвижна. Работает только верхняя. — Я знаю, как это делается. — Безусловно. Третий ломтик Тарталья всё-таки донёс до рта, обжёгся и выругался по-снежнийски, коротко и с чувством. Чжун Ли опустил глаза, и уголок его рта едва заметно дрогнул. — Вот, — сказал Тарталья, указывая на него палочками. — Вот это. Ты всё время так делал. Каждый раз, когда я ронял креветку или путал соусы. Я думал, ты просто вежливый старомодный чудак, который знает слишком много о чае. А ты, оказывается, смотрел на меня, как гора смотрит на козу, которая пытается на неё взобраться. — Это несправедливо, — сказал Чжун Ли. — Правда? — Козы взбираются на горы весьма уверенно. Тарталья фыркнул, сам того не желая, и тут же разозлился на себя за это. Некоторое время они ели молча. Внизу, на пристани, кто-то пел рыбацкую песню, сбиваясь на высоких нотах. Ветер приносил запах соли и мокрого дерева. Тарталья думал о том, что за эти месяцы привык к городу — к его ступеням, вырубленным прямо в скалах, к торговцам, которые торгуются из принципа, к тому, как по вечерам над Нефритовым дворцом загораются огни. Привык он и к человеку напротив. К его манере говорить о происхождении каждого блюда так, словно он лично присутствовал при его изобретении. Наверное, и присутствовал, подумал Тарталья, и от этой мысли у него неприятно сжалось в груди. Он вспомнил, как однажды, в дождь, они прятались под навесом у лавки старьёвщика, и Чжун Ли полчаса рассказывал о фарфоровой чашке с трещиной — откуда глина, кто обжигал, почему трещина делает её дороже. Тарталья тогда не слушал слов. Он слушал голос — низкий, неторопливый, как вода в глубоком колодце, — и думал, что мог бы слушать его ещё долго. Теперь он знал, почему этот голос звучал так, будто помнил времена, когда никакой лавки здесь не было. — Зачем ты пришёл? — спросил он наконец. — Только честно. Тебе ведь больше ничего от меня не нужно. Гнозис отдан. Контракт выполнен. Мог бы просто исчезнуть, как полагается мёртвому богу. Чжун Ли положил палочки на подставку — ровно, параллельно краю стола. — Контракт с вашей Царицей действительно выполнен, — сказал он. — Но вы — не Царица. — Очень тонкое наблюдение. — Я заключил соглашение с ней, а не с вами. Вас же я просил сопровождать меня по городу и помогать с приготовлениями к ритуалу. Вы делали это добросовестно. Вы терпели мои рассказы о глазурных лилиях и о том, почему старые камни на равнине Гуйли до сих пор помнят руки строителей. Вы платили за меня. — Он помолчал. — Сорок три раза, если я не ошибаюсь. Тарталья медленно выпрямился. — Ты считал? — Я помню всё, что мне дают, господин Чайлд. Это одно из немногих свойств, которые остаются, когда отказываешься от прочего. Он опустил руку во внутренний карман пальто. Тарталья невольно напрягся — привычка, которую не вытравишь, — но Чжун Ли достал всего лишь кошелёк. Настоящий, из тёмной кожи, туго набитый. Тарталья смотрел на кошелёк, как на живого дракона. — У тебя есть деньги, — сказал он. — Ху Тао выдала мне жалованье за три месяца. Она была очень удивлена моей просьбой. Сказала, что раньше я никогда о нём не вспоминал. — Ты попросил жалованье. Ты. Попросил. — Ради долга, — сказал Чжун Ли. — Между нами остался незакрытый счёт. В Ли Юэ так не принято. — Он развязал шнурок и стал выкладывать на стол монеты, столбиками, по десять, и мора тихо звякала о дерево. — Я подсчитал всё. Включая чай в «Хэюй» и ту шкатулку из ракушек, которую мы так и не купили, но за осмотр которой лавочник взял плату. — Он взял плату за осмотр? — Вы были слишком заняты спором о цене, чтобы заметить. Столбики росли. Тарталья смотрел на них и чувствовал, как злость, которую он весь день нёс сюда бережно, как полную чашу, вдруг начинает расплёскиваться и уходить, оставляя после себя пустоту. Пустота была хуже злости. Злость хотя бы давала повод встать и уйти. Он думал, что этот вечер — последний. Что он придёт, скажет всё, что хотел, увидит, как Чжун Ли извинится или не извинится, и закроет книжку. Потом его отзовут в Снежную — уже отзывали, письмо с печатью лежало у него в номере, — и он увезёт с собой только то, что успел записать. Цифру. Сорок три. А Чжун Ли сидел напротив и платил по счёту, и с каждой монетой у Тартальи становилось одной причиной меньше вернуться в Ли Юэ. — Стой, — сказал Тарталья. Чжун Ли поднял на него глаза. Золотые, с тёплой искрой где-то в глубине зрачка, которую Тарталья раньше принимал за отблеск лампы. — Сумма неверная, — сказал Тарталья. Он достал книжку, раскрыл её на последней исписанной странице и положил на стол между ними. — Видишь? Сорок четыре. Сегодняшний ужин тоже считается. Я его заказал, значит, я за него и плачу. Это мой ужин. Ты не можешь его закрыть. — Это легко исправить, — Чжун Ли потянулся к кошельку. — Нет. — Тарталья накрыл его руку своей. Пальцы у Чжун Ли были сухие и тёплые, как камень, весь день пролежавший на солнце. — Ты не понял. Если ты сейчас всё оплатишь, мы будем в расчёте. А если мы в расчёте, у меня больше не будет ни одной причины приезжать в этот твой город с его проклятыми палочками. Он сказал это и только потом услышал, что сказал. Над гаванью кто-то запустил одинокий фонарь, и тот поплыл вверх, покачиваясь. Чжун Ли не убрал руку. Долгое мгновение он молчал, и Тарталья успел подумать, что сейчас последует вежливое объяснение о природе обязательств, о том, что божество, даже бывшее, не может позволить себе подобных глупостей, о шести тысячах лет и о том, как быстро проходят человеческие годы. Он приготовился выслушать это и рассмеяться. Он умел смеяться. — В таком случае, — медленно сказал Чжун Ли, — я предлагаю изменить условия. — Изменить? — Я оплачиваю сорок три ужина. Сорок четвёртый остаётся за вами, как вы и настаиваете. — Он аккуратно сдвинул один столбик монет обратно к кошельку. — А сорок пятый — за мной. Когда вы вернётесь. Тарталья смотрел на него. — Это бесконечный круг, — сказал он наконец. — Ты понимаешь? Мы так никогда не расплатимся. — Я заключал контракты и более продолжительные, — ответил Чжун Ли. — Некоторые до сих пор в силе. Он перевернул руку под ладонью Тартальи, так что теперь их ладони легли друг к другу, и это было похоже на рукопожатие, только медленнее и тише. Так в Ли Юэ скрепляют договор, подумал Тарталья, хотя понятия не имел, правда ли это. Наверное, нет. Наверное, Чжун Ли сейчас рассказал бы ему, как на самом деле скрепляют договор, с подробностями и датами. Но Чжун Ли ничего не рассказывал. Он просто ждал. — Ладно, — сказал Тарталья, и голос у него вышел хриплым. — Ладно. Но учти: в Снежной я научусь держать палочки. И когда вернусь, ты больше не будешь так улыбаться. — Буду, — сказал Чжун Ли. — Но, возможно, по другой причине. Тарталья взял свободной рукой карандаш, зачеркнул в книжке цифру «43» и рядом, под сегодняшней датой, написал: «45 — за ним». Подумал и добавил ниже, мелко, чтобы никто, кроме него самого, не разобрал: «Срок — бессрочно». Суп в миске почти остыл. Он всё равно доел его до последнего ломтика, и ни один не упал.