Вода по щиколотку

Юдзи не знал, можно ли спуститься туда нарочно. Никто ему не объяснял — ни Годжо-сэнсэй, ни Нанами-сан, — и сам он попадал туда всего раз, когда был мёртв. Но на третью ночь после старшей школы Сатодзакура он лёг на спину в темноте подвальной комнаты, сложил руки на животе и стал думать о воде. О чёрной, неподвижной воде по щиколотку, о запахе ржавчины и о том, как под ногами что-то хрустит. Под ногами хрустнуло. Три дня он делал всё, что полагалось. Ел, когда приносили еду. Отжимался, пока не начинали дрожать руки. Кивал, когда Нанами-сан, поправляя очки, сказал ему ровным голосом, что взрослые должны отвечать за детей, а не наоборот, и что вины Юдзи в случившемся нет. Годжо-сэнсэй принёс пакет с моти и стопку новых дисков и ни о чём не спрашивал. Это было хуже всего: что никто не спрашивал. Поэтому Юдзи решил спросить сам — того единственного, кто был там вместе с ним и всё видел. Он открыл глаза. Неба здесь не было — только темнота, низкая и плотная, как потолок. Вода оказалась тёплой, почти как кровь, и такой же густой. Из неё торчали кости: рёбра, позвонки, бычьи рога, загнутые, как крюки. Чем дальше, тем выше они громоздились, пока не складывались в гору. Сукуна сидел наверху, на горе из черепов — бычьих, человеческих и каких-то ещё, которым Юдзи не знал названия, — и за его спиной в темноте угадывались очертания святилища: перекрытия, похожие на рёбра, и раскрытая пасть над входом. Сидел он развалившись, подперев щёку кулаком, и вторая пара глаз под первой открылась чуть позже, лениво, как у кота, которого разбудили. — Сам пришёл, — сказал Сукуна. — Надо же. Тебя не учили, что в чужой дом без приглашения не входят? — Это не твой дом. Это моё тело. — Твоё тело, — согласился Сукуна, — мой дом. Ты снимаешь у меня угол, мальчишка. Причём бесплатно. Говори, зачем пришёл, или проваливай, ты мне вид портишь. Юдзи стоял внизу, по щиколотку в тёплой воде, и смотрел снизу вверх. Он думал, что будет страшно. Страшно не было. Было пусто и очень ясно, как бывает после того, как долго плакал, — хотя он не плакал ни разу за эти три дня. — Ты мог его вылечить, — сказал он. — Мог. Сукуна даже не стал делать вид, что не понимает, о ком речь. Он вообще никогда не притворялся, и от этой почти честности становилось только хуже. — Ты себя вылечил. Тогда, в исправительном центре, ты вырастил себе сердце обратно и даже не напрягся. Ты мог сделать то же с ним. Махито переделал его тело, но ты... ты же можешь переделать обратно. Ты же сильнее Махито. — Сильнее, — лениво подтвердил Сукуна. — Намного. — Тогда почему? Сукуна засмеялся. Смех у него был совсем как у Юдзи — те же связки, то же горло, — только звучал так, будто его пропустили через мясорубку. — Ты просил, — сказал он. — Я помню. Ты так старался. Знаешь, сколько раз я слышал это слово? От князей. От монахов. От матерей, которые прижимали к себе детей. Ты думаешь, «пожалуйста» что-то значит? Это просто звук, который издаёт мясо, когда ему страшно. — Я бы заплатил. — Чем? — Сукуна подался вперёд, и черепа под ним заскрежетали. — У тебя ничего нет. Даже тело — и то моё. Ты нищий, мальчишка. Нищий с хорошим сердцем, а хорошее сердце на рынке стоит меньше бычьей печени. Я проверял. Юдзи вспомнил спортзал школы Сатодзакура. Скрип кед по полу, запах пыли и пота, и Дзюмпэй — то, что от него осталось, — огромный, перекрученный, с лицом, вывернутым куда-то вбок. Махито стоял рядом и улыбался. А Юдзи стоял на коленях и шептал внутрь себя, туда, вниз, одно и то же слово, раз за разом, пока оно не перестало быть словом. — Знаешь, что самое смешное? — продолжал Сукуна. — Мальчишка с чёлкой мне почти понравился. Он хотел, чтобы его мучителям было больно, и не стыдился этого. Хотя бы на одну ночь он был честнее тебя. — Не смей про него. — А то что? — Сукуна склонил голову набок. — Ударишь? Здесь? Попробуй. Мне скучно. Юдзи сжал кулаки. Вода вокруг его ног пошла мелкой рябью. — Тогда почему ты разозлился на Махито? Когда он полез к тебе. Я чувствовал. Ты был злой, по-настоящему злой. Если тебе на всех плевать, зачем... — Потому что он тронул моё. Сукуна произнёс это без улыбки, и в первый раз за весь разговор Юдзи стало холодно. — Ты сосуд, — продолжал Сукуна медленно, будто объяснял очевидное ребёнку. — Ты коробка, в которой лежат мои пальцы. Коробку я терплю, пока в ней есть нужда. Но если какая-то болтливая плесень суёт руки в мою коробку и трогает мою душу своими липкими пальцами, — он поморщился с настоящим отвращением, — я отрежу ей руки. Это не помощь, мальчишка. Не путай. Ты так любишь всё путать. Ты увидел, как я поставил на место того урода, и в твоей пустой голове сразу проклюнулось: а вдруг он не совсем чудовище? А вдруг где-то там, глубоко... — Я так не думал. — Думал. Я живу у тебя в голове. — Сукуна снова откинулся назад. — Это даже трогательно. Утром ты меня ненавидишь, а вечером ищешь во мне что-нибудь хорошее. Как пёс, которого пнули, а он всё равно обнюхивает ботинок. Юдзи молчал. Где-то далеко отсюда, наверху, был подвал, кровать, а на столе — диск с фильмом, который они с Дзюмпэем так и не досмотрели. Дзюмпэй сказал тогда: «В следующий раз». Он вообще часто так говорил, будто был уверен, что следующих разов у него впереди целая стопка. — Я пришёл не за этим, — сказал Юдзи. — А за чем? — Сказать. — Он до этой секунды сам не знал, что скажет, а потом вдруг знал. — Я больше никогда тебя ни о чём не попрошу. Ни разу. Даже если буду умирать. Даже если Фушигуро или Кугисаки будут умирать у меня на руках. Я не скажу тебе «пожалуйста», потому что ты прав: для тебя это просто звук. Я найду все твои пальцы. Все двадцать. Я их съем, даже если меня будет выворачивать. А потом меня казнят, и ты сдохнешь вместе со мной, в одной коробке. И всё это время, каждый день, я буду помнить Дзюмпэя. Ты не заставишь меня забыть. Вот. Это всё. Стало тихо. Только где-то капала вода — медленно, с долгими промежутками, как часы, у которых кончается завод. Потом Сукуна снова засмеялся, но уже по-другому: тихо, почти довольно, как смеются над удачной шуткой, которую рассказал кто-то, от кого шуток не ждали. — Ты меня удивил, — сказал он. — Немного. Не обольщайся. Но ты наконец сказал что-то не жалкое. Ненависть мне нравится больше надежды. Ненависть хотя бы честная. — Мне плевать, что тебе нравится. — Вот и славно. — Сукуна поднялся. — Только одно, сосуд. «Никогда ни о чём не попрошу». Ты так легко раскидываешься обещаниями. А ведь одно ты мне уже дал. Юдзи нахмурился. — Я ничего тебе не обещал. — Обещал, — сказал Сукуна. Он спускался с горы черепов неторопливо, и кости под его босыми ступнями крошились в пыль. — Когда был мёртвый. Мы договорились, ты и я. Ты даже торговался — это меня, признаться, позабавило. А потом забыл. Забыть было частью сделки. — Он остановился в шаге, лицом к лицу, и Юдзи увидел в его глазах, во всех четырёх, собственное отражение, маленькое и бледное. — Однажды я скажу одно слово. Всего одно. Тогда и вспомнишь. — Врёшь. — Зачем мне врать? — искренне удивился Сукуна. — Врут те, кто чего-то боится. Иди спать, мальчишка. Ты мне нужен целым. Пока. Он ткнул Юдзи пальцем в грудь, туда, где когда-то была дыра, — легко, почти без нажима, — и вода под ногами вдруг стала глубокой, бездонной, и Юдзи провалился в неё с головой. Он проснулся в подвале, на спине, с руками, сложенными на животе. Часы на стене показывали без четверти четыре. Футболка прилипла к спине, а во рту стоял привкус ржавчины, будто он долго держал за щекой монету. Юдзи полежал так немного, глядя в потолок. Потом встал и подошёл к зеркалу над раковиной. Обычное лицо. Синяк на скуле от вчерашней тренировки, отросшие у корней волосы. Две тонкие отметины под глазами, которые остались с самого первого пальца. Он смотрел на них долго, ожидая, что одна из них раскроется. Ни одна не раскрылась. Юдзи плеснул в лицо холодной водой, вернулся, сел на край кровати и нашарил на полу проклятую куклу Яги-сэнсэя — она спала, свесив войлочную голову, — посадил её на колени и включил телевизор. На экране поползли титры какого-то фильма, который Годжо-сэнсэй поставил в очередь. Комедия. Юдзи ненавидел комедии: на них энергия скакала сильнее всего. Первая шутка была плохая. Вторая — смешная. Юдзи улыбнулся, и кукла на коленях даже не шевельнулась. Энергия лежала ровно, как вода в стакане. Он не боялся. Он был очень, очень зол, и злость никуда не уходила — просто опустилась на дно и затихла, тяжёлая, как камень, который теперь придётся носить с собой. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, кто-то смотрел на экран его глазами и молчал. Он досмотрел фильм до конца. Потом включил следующий.