Кикуфуку на крыше

Годжо нашёл его на крыше общежития во втором часу ночи — в тот час, когда черепица ещё отдаёт дневной жар, а цикады наконец замолкают, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Сугуру сидел у самого края, спиной к люку, и не обернулся, хотя наверняка почувствовал его ещё на лестнице. — Тебе в шесть выезжать, — сказал Годжо вместо приветствия и плюхнулся рядом, свесив ноги над пустотой. — Яга полчаса орал в коридоре, что Тиба — это не пикник. — Я слышал. — И всё равно сидишь здесь. — И всё равно сижу. Под ними чернел лес, за лесом мерцал далёкий Токио — бледное зарево, на котором не держались звёзды. Годжо сдвинул очки на лоб. Ночью они были ни к чему: Шесть Глаз и так видели всё, что нужно, и даже больше, чем хотелось бы. Например, то, как на Сугуру висит футболка. Ещё в мае она сидела по плечам, а сейчас болталась, как на вешалке, и под тонкой тканью проступали лопатки. — Ты похудел. — Жара, — ответил Сугуру. — Летом всегда так. Это прозвучало так ровно и так обыденно, что Годжо сразу поверил. Потом, много позже, он будет вспоминать именно эту лёгкость, с какой поверил, и не сможет простить себе ни её, ни коробку у себя на коленях, которую он как раз в эту секунду развязывал. — Держи. Из Сэндая. — Он снял крышку, и в темноте белыми боками засветились кикуфуку, шесть штук, ровными рядами, в каждом — зелёная начинка из зунды со сливками. — Я там изгонял какую-то тварь из водонапорной башни, минут за сорок управился, а очередь в лавку стояла два часа. Так что считай, это самое трудное задание за месяц. Зато лучшие кикуфуку в Японии, отвечаю. Сугуру посмотрел на коробку, потом на него. — Ты стоял в очереди два часа. — Полтора. Я применил Бесконечность к одной тётке с тележкой, она так и не поняла, почему не может меня обогнать. Губы Сугуру дрогнули. Почти улыбка — первая за неделю, если Годжо правильно считал, а считал он, как выяснилось потом, плохо. Сугуру взял одно кикуфуку, повертел в пальцах, но есть не стал. — Я не голоден. — Это не еда, это десерт. Для десерта голод не нужен, это закон физики. — Сатору. — Ешь давай. Ты после каждого изгнания возвращаешься с таким лицом, будто лимон проглотил. Я подумал: может, если заесть... Он не договорил, потому что Сугуру вдруг очень внимательно на него посмотрел. Так смотрят на человека, который подошёл слишком близко к двери, за которой ты что-то держишь взаперти. — Ты никогда не спрашивал, — сказал Сугуру. — Спрашиваю сейчас. Какие они на вкус? Проклятия. Над ними прошёл самолёт, мигая красным, и долго тянулся за ним низкий гул. Сугуру дождался, пока он стихнет. — Знаешь тряпку, которой в столовой вытирают пол? Под конец дня, когда её уже никто не полоскал. Вот если её скомкать, обмакнуть в чужую рвоту и сунуть в рот целиком — примерно так. Каждый раз. С самого первого, в детстве, и до вчерашнего вечера в Кавагоэ. Годжо открыл рот и закрыл его. — Каждый раз, — повторил он. — Привыкнуть нельзя. Я пробовал. — Почему ты мне не говорил? — А что бы ты сделал? — Сугуру наконец откусил от кикуфуку и медленно прожевал. — Встал бы в очередь за сладким на два часа? — На полтора. — На полтора. Они помолчали. Сливочная начинка, наверное, была очень вкусной; Годжо знал это по себе, он мог умять такую коробку в одиночку за один присест и потом жаловаться, что мало. Но сейчас он смотрел, как Сугуру жуёт, и видел, что сладость не перебивает ничего. Она просто ложится сверху тонким слоем, как сахарная пудра на грязь. — Тогда я буду брать больше заданий, — сказал он. — Я теперь всё равно почти не сплю. Обратная техника чистит мозги лучше любого сна, я проверил. Мне не трудно, честно. Бесконечность держится сама, я её даже не замечаю. Пусть Яга шлёт всё серьёзное мне, а ты... — А я что? — Ну... отдохнёшь. Сугуру отвернулся к лесу. Годжо видел его профиль: высокая скула, прядь, выбившаяся из пучка, тень под глазом, которой не было весной. — Ты справишься один, — сказал Сугуру, не отрывая взгляда от леса. — Конечно, справлюсь. Я же сильнейший. — Годжо улыбнулся во весь рот, как улыбался всегда, когда дело казалось пустяковым. — Ты сам это говорил. — Говорил. Он действительно говорил — в прошлом году, после Аманаи и Сосуда Звёздной Плазмы, после того человека со шрамом у рта, после того как Годжо вернулся с того света с дырой в горле и новым светом в глазах. «Теперь ты сильнейший, Сатору». Годжо тогда засмеялся и ответил что-то дурацкое. Он не расслышал, что в этом «ты» уже не было никакого «мы». Год назад они стояли на пляже в Окинаве, и Аманаи визжала, когда волна накрыла её по колено, а Сугуру держал над ней зонтик от солнца с таким серьёзным лицом, будто и это было частью задания. Годжо тогда не спал двое суток, держал Бесконечность и всё равно был счастлив — глупо, по-детски, как бывает, только когда рядом есть кто-то, кто прикроет спину. Теперь прикрывать было нечего. Его спина была закрыта со всех сторон. — Хайбара бы сказал, что ты молодец, — вдруг произнёс Годжо и сразу понял, что зря. Сугуру не вздрогнул. Только пальцы сжались, и из кикуфуку на ладонь выдавилась зелёная капля. — Хайбара бы сказал, что это всё не зря, — тихо ответил он. — Он всегда так говорил. Даже про сломанный автомат с напитками. «Гето-сан, зато мы прогулялись». — Он был хороший. — Он был слабый, — сказал Сугуру, и это слово так и осталось лежать между ними, как выпавшая из коробки сладость, которую никто не поднимет. — Я не в обиду. Просто он был слабый, а задание оценили неправильно, и теперь его нет. А люди, которых мы там защищали, даже не узнают, что кто-то умер ради них. Будут жить дальше. Бояться, ненавидеть, завидовать, плодить новых проклятых духов, которых я потом буду глотать. Скажи мне, Сатору, для чего мы это делаем? Годжо пожал плечами. Вопрос казался ему из тех, что задают ночью от бессонницы и забывают к утру. — Сильные защищают слабых. Твоя же фраза. Ты мне её год в уши долбил. — Да, — сказал Сугуру. — Моя. Он произнёс это странно — как будто примерил старую одежду и обнаружил, что она стала велика. Годжо хотел что-то добавить, но не нашёл что. Он вообще плохо умел находить слова, когда они были нужны по-настоящему; зато отлично умел болтать ерунду, пока нужные слова не переставали быть нужными. Поэтому он взял кикуфуку себе, откусил половину и сказал с набитым ртом: — Сёко говорит, ты у неё снотворное просил. — Сёко много говорит. — Сёко не говорит вообще ничего, если её не напоить. Значит, волнуется. — А ты? — А я сильнейший. Мне волноваться не положено. Сугуру фыркнул. Это было уже почти похоже на прежнего его, и Годжо вцепился в это «почти», как в перила. — Нанами вчера сказал, что уйдёт, как только закончит учёбу, — проговорил Сугуру через какое-то время. — Сказал, что магия — дерьмо и что он лучше будет считать чужие деньги в какой-нибудь конторе. — Нанами всегда был занудой. — Нанами прав, — ответил Сугуру, и Годжо не понял, всерьёз это или нет. Он вообще в то лето многого не понимал. Ему казалось, что всё как раньше: они двое, Сёко с сигаретой, Яга со своими куклами, задания, после которых можно заехать за раменом. Ему казалось, что так будет всегда — просто потому, что он стал достаточно сильным, чтобы это «всегда» удержать. Ближе к трём он начал клевать носом. Обратная техника — это хорошо, но тело всё-таки помнило, что с утра был Сэндай, днём Сайтама, а вечером ещё какая-то мелочь в Иокогаме, о которой он уже и не помнил. Голова сама поехала набок. Перед самым плечом Сугуру она на миг замерла — на расстоянии в волос, там, где кончался мир и начиналась Бесконечность, — и Годжо, не открывая глаз, снял её. Он не делал так больше ни для кого. Плечо у Сугуру было костлявое и тёплое. — Сатору, — позвал он. — М-м. — Ничего. Спи. Сугуру так и просидел до рассвета, не шевелясь. Небо над лесом стало сначала серым, потом жемчужным, потом откуда-то снизу проступило розовое, и цикады одна за другой включились снова, как будто никакой ночи и не было. Сатору спал, приоткрыв рот, и во сне был совсем мальчишкой — каким, наверное, и был на самом деле, если снять с него все эти глаза и всю эту бесконечность. Сугуру смотрел на его ресницы, белые, как иней, и думал, что вот это, может быть, и есть ответ. Не «сильные защищают слабых». Просто — вот это. Крыша, рассвет, чужая голова на плече. Если бы мир был размером с эту крышу, его можно было бы защищать вечно. Но мир был больше. В половине шестого он осторожно переложил голову Сатору на свёрнутую куртку, забрал коробку с оставшимися тремя кикуфуку и спустился вниз. Машина уже ждала у ворот, водитель зевал в кулак. Он съел их по дороге в Тибу, одно за другим, глядя, как за окном просыпаются пригороды: бельё на балконах, мужчина в майке с сигаретой, школьники на велосипедах, старуха, поливающая из шланга асфальт перед своей лавкой. Обычные люди. Те самые, ради которых. Сливки таяли на языке. Сатору не соврал: лучшие кикуфуку в Японии. Где-то под Итикавой в кармане завибрировал телефон. «ты забрал мои кикуфуку??? предатель». Сугуру долго смотрел на последнее слово, на мигающий курсор под ним, потом закрыл телефон и так и не ответил. А потом машина остановилась у заброшенной больницы. Сугуру вышел, через двадцать минут скатал изгнанное проклятие в тёмный шар размером с персик и проглотил его. Привкус вернулся сразу. Как всегда.