Глава 1
— Это за похороны, — сказала Нобара и ударила его кулаком в плечо.
Юдзи даже не стал уворачиваться. Удар вышел честный, с разворотом корпуса, как учила Маки-сэмпай, и плечо сразу онемело до локтя.
— Справедливо, — согласился он.
— А это — за ящик.
Второй удар пришёлся в то же место. Юдзи зашипел.
— Ящик придумал Годжо-сэнсэй!
— А «Сюрприз!» кричал ты. — Нобара встряхнула кистью. — С руками вот так. Как клоун на детском празднике. Я тебя два месяца считала мёртвым, Итадори, а ты вылез из коробки с руками вот так.
Была почти полночь. Студенты из Киото уехали ещё днём, после бейсбола, который никто толком не понял, и в общежитии стояла такая тишина, что слышно было, как гудит автомат с напитками у ворот. К нему Нобара их и притащила: сначала постучала к Юдзи, потом пнула дверь Фушигуро, не дожидаясь ответа, и объявила, что разговор будет на улице, потому что в комнатах слишком хорошая слышимость, а она собирается орать.
Пока что она не орала. Это пугало больше.
Юдзи успел повидать Кугисаки злой, хотя знакомы они были всего ничего: когда Годжо-сэнсэй вместо обещанного Роппонги привёз их к заброшенному зданию, полному проклятий; когда на задании ей порвали новую юбку; когда в Харадзюку скаут модельного агентства прошёл мимо неё и остановил Юдзи. Но тогда она злилась громко, с удовольствием, как злятся на погоду. Сейчас она молчала и смотрела на него так, будто пересчитывала, всё ли на месте: руки, ноги, голова. Будто не до конца верила, что он не исчезнет, стоит ей моргнуть.
Фушигуро стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы спортивных штанов, и смотрел на автомат так, будто выбирал, какой напиток разочарует его меньше остальных. Он ещё не сказал ни слова.
— Ладно, — сказала Нобара. — Рассказывай. Что ты делал два месяца?
— Смотрел кино.
Тишина.
— Повтори.
— Ну... Сэнсэй дал мне такую куклу. Яга-сэнсэй их делает. Её надо держать на коленях и смотреть фильмы, а если проклятая энергия скачет — от испуга там, или от смеха, или если грустно, — она бьёт тебя в челюсть. Сильно. Это тренировка. Чтобы энергия была ровная при любых эмоциях. — Он потёр подбородок, вспомнив. — Хуже всего были комедии. Я там раз сорок по морде получил.
Нобара медленно повернулась к Фушигуро.
— Ты это слышал?
— Слышал.
— Мы ходили на задания. Мы тренировались до кровавых соплей с Маки-сэмпай и Пандой. Я, между прочим, думала, что больше никогда... — Она осеклась и снова повернулась к Юдзи. — А ты смотрел кино.
— Ещё я ходил на задание с Нанами-сан, — добавил Юдзи и тут же пожалел, потому что Нобара прищурилась, как кошка перед прыжком. — Ну, по сути одно.
— Какое кино?
— Что?
— Какое. Кино. Ты. Смотрел.
Юдзи начал загибать пальцы.
— «Чужой». Все части, кроме четвёртой, сэнсэй сказал, четвёртую можно не считать. Какой-то старый французский фильм, где все курят и молчат, — я там уснул и получил куклой. «Титаник». Это было ошибкой, в конце она мне чуть челюсть не выбила. «Один дома»...
— «Титаник», — повторила Нобара очень тихо. — Ты ревел над «Титаником», пока я...
И тут она всё-таки заорала. Без слов, коротким злым воплем в темноту, так что с ближайшей сосны сорвалась птица. Потом выдохнула, пошарила в кармане куртки, достала монеты и с грохотом скормила их автомату.
— Ты покупаешь мне всё, что я захочу, до конца учебного года, — сказала она, не оборачиваясь. — Каждую неделю. И в Харадзюку со мной пойдёшь, и будешь носить пакеты, и не будешь ныть.
— Договорились.
— Я не закончила. — Банка с лимонадом упала в лоток, Нобара достала её, но открывать не стала. — Ещё ты поговоришь с Фушигуро. Потому что я-то ору, а он два месяца ходил, как пыльным мешком пришибленный, и не заорал ни разу. И мне это надоело.
Фушигуро наконец оторвался от автомата.
— Кугисаки.
— Что «Кугисаки»? Я вру?
Он ничего не ответил, и это тоже был ответ.
Юдзи посмотрел на него — по-настоящему посмотрел, впервые за весь этот сумасшедший день с ящиком, с Тодо, с проклятым духом-деревом, который чуть их всех не убил. Фушигуро выглядел как обычно: волосы торчат, лицо такое, будто его оторвали от чего-то важного. Только под глазами залегло что-то тёмное, чего Юдзи раньше не помнил.
— Ты был там, — сказал Юдзи. — В исправительном центре. Под дождём.
— Был.
— Я помню, что сказал тебе... ну. Чтобы ты жил долго. И всё такое.
— Ты сказал: «Фушигуро, живи долго», — ровно произнёс Фушигуро. — И потом у тебя в груди была дыра, а дождь шёл прямо туда. Я стоял и смотрел, как туда идёт дождь.
Нобара замерла с банкой в руке.
— Я выбрал тебя спасти, — продолжал Фушигуро, и голос у него ни разу не дрогнул, только стал тише. — Тогда, в самом начале. Когда старики хотели тебя казнить. Я сам сказал Годжо-сэнсэю, что ты хороший человек и тебя надо спасти. Что я спасаю людей несправедливо, по-своему, и мне плевать. А потом ты умер, потому что пошёл со мной на задание, где тебе нечего было делать. И я два месяца думал: вот так, значит, оно и выглядит, когда я кого-то выбираю.
Автомат гудел. Где-то далеко, в стороне города, проехала машина.
— Мегуми, — сказал Юдзи. Фушигуро поморщился от имени, но промолчал. — Это Сукуна. Не ты. Он вырвал мне сердце, чтобы я не смог его выгнать. Ты тут вообще ни при чём.
— Я знаю.
— Знаешь, но всё равно.
— Знаю, но всё равно, — согласился Фушигуро.
Юдзи хотел сказать ещё что-нибудь — что-нибудь умное, взрослое, как сказал бы Нанами-сан. Но в голову лезло только одно, и оно было совсем не про Фушигуро. Оно было про тесную квартиру, где на экране кричали люди, и мальчишку с длинной чёлкой, который смеялся в самых страшных местах ужастиков. Про руку, которую Юдзи держал, когда она уже перестала быть рукой.
Он понял, что молчит слишком долго, только когда Нобара тронула его за локоть.
— Итадори.
— Там был один парень, — сказал Юдзи. Слова выходили сами, корявые, будто он разучился говорить. — На том задании с Нанами-сан. Его звали Дзюмпэй. Он любил кино, как я. Даже больше. Мы смотрели фильмы у него дома, и его мама жарила нам... — Он сглотнул. — Его мамы больше нет. И его тоже нет. Я не успел. Я просил Сукуну, а Сукуна смеялся.
Он не плакал. Кукла хорошо его выучила: энергия внутри даже не шелохнулась. Он просто стоял у автомата и смотрел в пустой лоток.
Нобара первой сдвинулась с места. Она молча сунула ему свою банку с лимонадом, холодную, запотевшую, и снова полезла в карман за монетами. Опустила, нажала. Ещё раз. Две банки с грохотом упали вниз.
— Ты мог хотя бы позвонить, — сказала она хрипло. — Не про то, что живой. Ладно, это сэнсэй запретил, я поняла. Но про этого Дзюмпэя. Мог бы позвонить и сказать: Кугисаки, мне хреново. Я бы приехала.
— Ты не знала, что я живой.
— Ну и что? Приехала бы на кладбище, — отрезала Нобара. — Поорала бы на твою могилу. Тебе бы полегчало.
Юдзи засмеялся — коротко, против воли, и сам удивился, что может.
— Знаешь, что самое мерзкое? — Нобара уставилась на свою банку. — Я тогда сказала Фушигуро, что не буду плакать, потому что знала тебя от силы две недели. И не плакала. А в августе пошла в Харадзюку одна, увидела в витрине какую-то дурацкую толстовку с акулой и подумала: Итадори бы такую купил. И стояла там, как дура, минут десять.
— Она её купила, — сказал Фушигуро.
— Заткнись.
— Она у неё в шкафу.
— Фушигуро, я тебя прибью.
— Она моя? — спросил Юдзи.
— Теперь твоя, — буркнула Нобара. — С процентами. Восемь тысяч иен, между прочим, будешь отдавать.
Она ткнула одну из банок в грудь Фушигуро, вторую оставила себе.
— Значит, так, — сказала она. — Новое правило. Кто собирается умереть — тот предупреждает. Кому хреново — тот звонит. Даже если ночь, даже если он сидит в подвале с куклой, даже если ему кажется, что он сам во всём виноват, — она выразительно посмотрела на Фушигуро, — и что все неправильно поймут. Звонит. Ясно?
— Это два правила, — заметил Фушигуро.
— Это одно правило из двух частей. Ясно, я спрашиваю?
— Ясно, — сказал Юдзи.
Фушигуро вздохнул так, как вздыхал на каждом занятии Годжо-сэнсэя, и открыл банку.
— Ясно.
Они чокнулись — жестью о жесть, глухо и нелепо — и пили, стоя у автомата, пока лимонад не кончился. Нобара рассказывала, как в июле они ездили на задание в Сайтаму, и Панда застрял в узком коридоре заброшенного кинотеатра, и Маки-сэмпай полчаса выталкивала его древком копья, а Инумаки сказал «лосось» таким тоном, что все поняли: он снимал на телефон. Фушигуро поправлял её в мелочах: это был не кинотеатр, а боулинг, и не полчаса, а двадцать минут. Юдзи слушал и думал, что два месяца у них тоже были — без него, свои, — и это почему-то было не обидно, а хорошо. Значит, было куда возвращаться.
Когда они пошли обратно к общежитию, Фушигуро отстал на шаг и вдруг сказал ему в спину, тихо, чтобы не услышала Нобара:
— Итадори. Тот фильм. Французский, где курят.
— А?
— Название вспомнишь — скажи. Я посмотрю.
Юдзи обернулся. Фушигуро смотрел куда-то мимо, в темноту, и уши у него в свете фонаря были подозрительно красные.
— Без куклы, — уточнил Фушигуро. — Вместе.
Впереди Нобара уже открывала дверь и ругалась, что они плетутся, как два деда. Юдзи догнал её, на ходу толкнув Фушигуро плечом — тем самым, отбитым, — и было больно, и было просто отлично.