Молния над Басгиатом

Молния ударила в старый дуб во внутреннем дворе через три секунды после того, как я подумала о маме, и расколола его пополам, от кроны до корней. Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как из трещины в стволе поднимается белый пар. Дождя не было. Небо над Басгиатом было чистым, звездным, совершенно невинным — ни облачка, ни дальнего рокота. Только запах. Горелое дерево и что-то острое, металлическое, от чего саднило в горле. Внизу, во дворе, уже собирались люди. Кто-то кричал. Кто-то из первокурсников показывал пальцем на небо, другой — на окна, и я отступила в темноту комнаты так резко, что ударилась бедром о край стола. Пальцы покалывало. Под кожей, в запястьях, в локтях, где-то за ребрами гудело, как в улье, и чем сильнее я пыталась успокоиться, тем громче становился этот гул. «Дыши, — сказал Тэйрн. Голос у него был непривычно тихим. — Ты слишком много держишь». «Я убью кого-нибудь». «Ты убила дерево. Дереву было триста лет, и оно было уродливым. Дыши, Серебряная». Я не могла дышать здесь, в четырех стенах, где каждый звук из коридора казался шагами. Я схватила куртку, натянула ее поверх ночной рубашки и выскользнула за дверь, но не вниз, где были люди, а вверх — по узкой винтовой лестнице, о которой знали только второкурсники и те, кто достаточно долго не мог уснуть. Люк на крышу заело. Я уперлась в него плечом, и он поддался с жалобным скрипом. Наверху было холодно. Ветер с гор нес снежную крупу, хотя до зимы оставались недели, и черепица под ногами была скользкой. Я дошла до края, до низкого каменного парапета, и села, обхватив колени. Отсюда было видно все: башни, темный провал ущелья, огни Квадранта писцов на той стороне. Где-то там, в Архиве, папа когда-то учил меня, что у каждой беды есть сноска, и если внимательно читать, можно найти источник. Я пыталась найти источник. Я думала о маме — о том, как она сегодня прошла мимо меня во время смотра, не повернув головы, — и в ту же секунду небо раскрылось. Значит, источник — я. Я посмотрела на свои руки. Они слегка светились изнутри — бледно, голубовато, как вода под тонким льдом. Красиво, если не знать, что это такое. — Ты в курсе, что на крышу запрещено подниматься после отбоя? Я не услышала, как он подошел. Никогда не слышала. Ксейден стоял у люка, и тени вокруг него шевелились беспокойно, словно им тоже не нравился этот воздух, полный электричества. — Уходи, — сказала я. — Нет. — Ксейден, я серьезно. — Голос сорвался. — Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, куда оно ударит в следующий раз. Если ты подойдешь… — То что? — То ты можешь умереть. Он помолчал. А потом — я не поверила своим глазам — сел на черепицу. Метрах в трех от меня, не ближе. Вытянул ноги, оперся на руки и посмотрел на небо, как будто мы пришли сюда считать звезды. — Сгейл говорит, что Тэйрн в ярости, — сообщил он. — Не на тебя. На себя. Он считает, что должен был предупредить раньше. «Передай своему командиру крыла, что Сгейл слишком много болтает, — проворчал Тэйрн. — И что его это не касается». — Он говорит, что это не твое дело, — перевела я. Уголок рта Ксейдена дрогнул. — Это я понял и без перевода. Над ущельем сверкнуло — коротко, беззвучно, далеко. Я вздрогнула всем телом. Ксейден даже не повернул головы. — Расскажи, о чем ты думала, — сказал он. — Зачем? — Затем, что сила у всадников не появляется из ниоткуда. Она приходит через связь, но выходит через нас. Через то, что мы чувствуем. — Он наконец посмотрел на меня. — Мои тени впервые появились, когда мне было страшно. Очень страшно. Первый курс, через неделю после того, как меня выбрала Сгейл. Ночью в казарму пришли трое старшекурсников за одним из меченых. Парень из Аретии, и я обещал его матери, что он доживет до выпуска. Я встал между ними, и свет вокруг просто… погас. Весь. Я думал, что ослеп. — Что было потом? — Потом они ушли. Все трое. — Он отвернулся снова. — Я неделю не мог зажечь свечу без того, чтобы она не гасла у меня в руках. Ветер швырнул мне в лицо горсть ледяной крупы. Я моргнула, и мне вдруг стало стыдно. Я сижу здесь и жалею себя из-за того, что мать на меня не посмотрела. А он с первого курса отвечает за всех меченых — за детей, чьих родителей казнила моя мать. Его отца тоже. — Не надо, — сказал он, не оборачиваясь. — Что не надо? — Сравнивать. Я вижу, как ты это делаешь. Это не соревнование, Вайолет. Он редко называл меня по имени. Так редко, что я каждый раз замечала. Гул под кожей стал чуть тише — совсем чуть-чуть, как море, когда отходит волна. — Мама сегодня прошла мимо, — сказала я. — На смотре. Меня все видели — весь Четвертый, все командиры. Я стояла в строю, она шла вдоль, и у каждого второго кадета останавливалась, кому-то кивала, кому-то поправила перевязь. А на меня даже не взглянула. Как будто меня нет. Как будто я уже умерла, и она заранее привыкает. Небо раскололось прямо над нами. Молния ударила в громоотвод на северной башне — я увидела ее всю, ветвистую, ослепительную, — и гром пришел почти одновременно, так что черепица под нами задрожала. Я закричала и закрыла голову руками, и в ту же секунду почувствовала, как вокруг меня смыкается темнота. Не холодная. Тени Ксейдена легли мне на плечи, как плотное шерстяное одеяло, обернули запястья, коснулись висков. Внутри них было тихо. Гул отступил — не исчез, но отодвинулся, как будто кто-то закрыл окно, за которым бушевала улица. Я подняла голову. Ксейден сидел на том же месте. Он не приблизился ни на шаг. Только вытянул руку в мою сторону, и пальцы у него едва заметно дрожали. — Я же сказала, что ты можешь умереть, — прошептала я. — Почему ты не уходишь? — Потому что если ты сейчас останешься одна, следующая ударит в казармы. — Он говорил ровно, но челюсть у него была напряжена. — И потому что я не хочу уходить. «Он не врет, — сказал Тэйрн. — Сгейл бы не позволила. Она бы откусила ему голову». Я засмеялась — коротко, нелепо, со всхлипом, — и тени вокруг меня как будто тоже чуть качнулись. — Что смешного? — Тэйрн говорит, что Сгейл откусила бы тебе голову, если бы ты соврал. — Она бы откусила, — согласился он совершенно серьезно. — Она любит меня, но у нее принципы. Гул под кожей стал ровнее. Я чувствовала его теперь не как рой, а как реку — сильную, быструю, но идущую в одну сторону. Я вдохнула. Выдохнула. Вдохнула снова. — Как ты их контролируешь? — спросила я. — Тени. — Я их не контролирую. — Ксейден медленно опустил руку, но темнота вокруг меня не рассеялась. — Это первая ошибка, которую делают все. Пытаются держать силу, как зверя на цепи. Зверь всегда сильнее цепи. Я с ними договариваюсь. Я знаю, чего они хотят, и даю им это — но там, где выберу я. — А чего хочет молния? Он посмотрел на небо. Звезды снова проступили, чистые и холодные, будто ничего и не было. — Не знаю, — сказал он честно. — Это твоя сила. Тебе и спрашивать. Я закрыла глаза. Внутри, за ребрами, река шумела, и я не стала ее останавливать. Я позволила ей течь — в пальцы, в запястья, к коже, где она замерла, ожидая. Она хотела наружу. Она хотела неба. Не меня, не людей во дворе, не мамы — просто высоты и пустоты, где можно развернуться во всю ширь. Я подняла руку над головой, раскрыв ладонь к звездам, и отпустила. Молния ушла вверх, тонкая и прямая, как струна, — и рассыпалась где-то высоко над ущельем беззвучным белым цветком. Ни дерева. Ни башни. Только небо. Я опустила руку. Она больше не светилась. Тишина была такая, что я слышала, как снежная крупа шуршит по черепице. — Ну, — сказал Ксейден после долгой паузы. — Это было… неплохо. — Неплохо? — Для первого раза. — Тени медленно соскользнули с моих плеч и вернулись к нему, свернулись у его ног, как кошки. — Завтра начнем тренировки. Я договорюсь с Карром. — Карр меня ненавидит. — Карр ненавидит всех. Это не личное. Я подтянула колени к груди. Меня вдруг затрясло — не от силы, а просто от холода, от того, что все кончилось, от ночной рубашки под тонкой курткой. Ксейден посмотрел на меня, потом поднялся, подошел — впервые за весь разговор — и сел рядом. Не касаясь. Просто рядом, так что его плечо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, и от него шло тепло, как от печи. — Твоя мать, — сказал он, глядя на ущелье, — дважды за этот месяц запрашивала отчеты о Втором отряде Огненной секции. Лично. Через голову Панчека. Я повернулась к нему. — Откуда ты знаешь? — Я командир крыла. Отчеты проходят через меня. — Он пожал плечами. — Ни про один другой отряд она не спрашивала. Ни разу. Я долго молчала. Внизу, во дворе, кто-то уже растаскивал обломки дуба, и фонари покачивались между деревьями, как светлячки. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что ты думаешь, что тебя нет. — Он наконец посмотрел на меня, и золотые крапинки в его глазах поймали свет далеких фонарей. — А тебя слишком много, Сорренгейл. Сегодня это знает весь Басгиат. И все дубы в радиусе мили. Я рассмеялась снова — уже без всхлипа. И, не думая, положила голову ему на плечо. Он напрягся на секунду, всего на одну, а потом выдохнул, и я почувствовала, как тени тихо, осторожно легли мне на спину, поверх куртки. «Наконец-то, — сказал Тэйрн. — Я уж думал, вы оба безнадежны». «Помолчи». «Как пожелаешь. Но я все слышу». Мы сидели на крыше, пока небо на востоке не начало светлеть. Ни одной молнии больше не ударило. Только однажды, когда первый луч солнца коснулся пиков над ущельем, у меня в пальцах тихо, почти ласково щелкнула искра — и погасла, как будто сила, наигравшись, свернулась клубком где-то за ребрами и уснула.