Письма из Самары

Письмо из Самары пришло на четыре дня позже обычного, и все четыре дня я делала вид, что не считаю. Рианнон, конечно, заметила. Рианнон замечала все — как я дважды за утро проверила ящик для почты у входа в казармы, как огрызнулась на Ридока, когда он пошутил про то, что «командир крыла, наверное, нашел себе в Самаре кого-нибудь посговорчивее». Как я ночью сидела над учебником по истории Наварры и за час не перевернула ни одной страницы. — Он жив, — сказала она мне на третий день, за ужином, очень тихо, чтобы не слышали за соседним столом. — Ты бы почувствовала. Тэйрн бы почувствовал. Она была права. Если бы с Ксейденом что-то случилось, Сгейл знала бы первой, а Тэйрн — через мгновение после нее, и тогда никакие стены Басгиата не удержали бы его ярость. Я знала это. Я повторяла себе это каждые полчаса. «Ты повторяешь это каждые полчаса, — сообщил Тэйрн на четвертый день, когда я в очередной раз проверила связь, осторожно, как трогают языком больной зуб. — Это утомительно. Сгейл говорит, что они заняты. Больше она ничего не говорит, потому что она высокомерная и считает, что я сплетничаю». «А ты сплетничаешь?» «Я собираю сведения. Это совершенно другое». Письмо лежало в ящике на пятый день утром. Обычный конверт из грубой бумаги, сургуч без печати, мое имя, написанное его почерком — резким, наклонным, будто каждая буква торопилась куда-то успеть. Я не стала открывать его в коридоре. Донесла до комнаты, держа обеими руками, как держат горячую чашку, закрыла дверь, села на кровать и только тогда сломала сургуч. Внутри было два листа. И что-то еще — маленькое, завернутое в клочок ткани. Я отложила сверток, не разворачивая, и стала читать. «Вайолет. Прости за задержку. Здесь была проблема с перевалом, подробности при встрече, не на бумаге. Все живы. Я тоже, хотя Сгейл считает, что это временно, если я еще раз полезу туда, куда она не советовала. Ты спрашивала в прошлом письме, какой была моя первая книга. Я думал над этим неделю — серьезно, ты единственный человек, который может заставить меня неделю думать над вопросом про книги. Ответ тебе не понравится. Это был сборник сводок о передвижении войск вдоль границы за сто лет. Мне было восемь. Я нашел его в кабинете отца и читал под одеялом с огарком свечи, потому что там были карты. Я любил карты. Мне казалось, что если долго смотреть на них, можно увидеть, как двигаются люди. Теперь твой черед. Ты должна мне ответ. Я помню, что ты говорила про сказки, которые читал тебе отец, но я спрашиваю не про ту книгу, которую тебе читали. Я спрашиваю про ту, которую ты прочитала сама, первую, от начала до конца, без разрешения. Здесь холоднее, чем в Басгиате. По утрам на зубцах стены иней, и он не тает до полудня. Я каждый день хожу на восточную башню, потому что оттуда видно горы в твою сторону. Это бессмысленно — до тебя слишком далеко, и я все равно ничего не вижу, кроме гор. Но я хожу. Как твое колено? Не ври мне в ответном письме. Я узнаю. В свертке — камень с перевала. Ничего особенного, обычный кварц. Но когда я его поднял, он был теплым, хотя вокруг лежал снег, и я подумал о тебе. Не спрашивай почему. Я сам не знаю. Я скучаю. Это слово плохо выглядит на бумаге, я его трижды зачеркивал на черновике. Оставлю так. К.» Я прочитала письмо два раза. Потом третий, медленно, задерживаясь на каждой строчке, как будто между ними могло быть написано что-то еще, невидимыми чернилами, которые проступают только при правильном свете. Потом развернула ткань. Камень был размером с ноготь большого пальца — молочно-белый, с прозрачными гранями, с одного края чуть сколотый. Я положила его на ладонь. Он, конечно, был холодным. Я сжала пальцы, и через минуту он стал теплым — от моей руки, — и мне вдруг захотелось плакать, хотя причины не было никакой. «Ты сжимаешь камень и улыбаешься в стену, — заметил Тэйрн. — Мне следует беспокоиться?» «Нет». «Сгейл говорит, что он полчаса выбирал этот камень. Перебрал половину перевала. Она стояла рядом и мерзла и думала о том, какие люди глупые». Я засмеялась вслух, одна в пустой комнате. «Ты же говорил, что она тебе ничего не рассказывает». «Она рассказывает мне то, что считает унизительным для своего всадника. Это ее способ проявлять нежность». Я положила письмо на колени и посмотрела в окно. Во дворе первокурсники бегали круги под надзором кого-то из третьего курса, и их дыхание поднималось белыми облачками. Год назад я была одной из них. Год назад Ксейден Риорсон стоял на краю этого двора, скрестив руки, и я была уверена, что он ждет удобного момента, чтобы меня убить. Теперь он перебирал половину перевала, чтобы найти мне камень. Иногда я пыталась сложить эти два образа — того, на парапете, и того, кто пишет «я скучаю» и трижды это зачеркивает, — и они не складывались. А потом я вспоминала, как в его последний приезд он заснул прямо в сапогах поперек моей кровати, не дождавшись, пока я вернусь из душа, и тени по всей комнате улеглись вместе с ним, как уставшие собаки. И тогда все складывалось само. Я достала из ящика стола чистый лист, перо и чернильницу. Колено — правое, на этот раз правое — заныло, когда я подтянула стул ближе, и я машинально потерла его ладонью. Значит, придется написать правду. Он все равно узнает. Он всегда узнает: по тому, как я держу почерк, по тому, сколько раз я зачеркиваю одно и то же слово. «Ксейден. Колено болит. Не сильно. Вчера на полетном поле я неудачно спрыгнула с Тэйрна — он, кстати, утверждает, что это моя вина, потому что я „спешилась, как испуганный теленок“. Мне перевязали, я хожу. Не волнуйся. Хотя я знаю, что ты все равно будешь, поэтому волнуйся немного, но не больше, чем о перевале. Первая книга, которую я прочитала сама. Мне было шесть. Папа оставил на столе в Архиве толстый том в зеленом переплете — трактат о болезнях и ранах у грифонов. Я не знала половины слов. Я сидела под его столом три дня подряд, пока он думал, что я играю, и читала. Там были рисунки: сломанные крылья, перевязанные лапы, наложенные швы. Я запомнила, как вправлять вывих у грифона, раньше, чем научилась завязывать шнурки. Когда папа меня нашел, он долго смеялся, а потом сел рядом на пол и объяснил мне слова, которых я не понимала. Все. По порядку. До самого вечера. Я никому этого не рассказывала. Мира бы смеялась. Мама бы спросила, зачем мне знать про грифонов, если я никогда не буду летать. Ты спросил, и я рассказала. Наверное, в этом и разница. Твой камень теплый. Я понимаю, почему ты его поднял, хотя тоже не могу объяснить. Здесь все по-старому. Ридок поспорил с Сойером на месячный запас сладостей, что сможет… нет, не буду, пусть он сам тебе расскажет, если решится. Рианнон теперь командует отрядом лучше, чем кто угодно до нее. Андарна все еще спит. Иногда, когда я лежу ночью без сна, мне кажется, что я слышу, как она дышит где-то на самом краю связи — тихо, как ветер в траве. Ты пишешь, что ходишь на восточную башню. Я хожу на северную, на ту, что над ущельем. С нее видно дорогу на Самару — то есть, на самом деле, видно только горы и облака, а за ними еще горы. Но я хожу. Каждый вечер, перед отбоем. Если смотреть достаточно долго, кажется, что можно увидеть, как двигаются люди. Я тоже скучаю. Это слово выглядит на бумаге нормально, Риорсон. Ты просто редко его пишешь. В.» Я перечитала свое письмо и вычеркнула кусок про Ридока, потому что получилось глупо. Потом вписала обратно, потому что Ксейден, наверное, улыбнется, а я хотела, чтобы он улыбнулся там, в Самаре, где иней не тает до полудня. Сложила лист. Запечатала. Положила камень на подоконник, где он поймал последний свет дня и засветился изнутри, бледно-розовым, как будто тоже ждал. Вечером я поднялась на северную башню. Колено ныло на каждой ступеньке, но я дошла. Ветер был сильный, западный, и пах снегом, хотя снега еще не было. Я встала у парапета и смотрела на горы. Облака лежали на пиках, как вата, и между ними медленно гасло небо — сначала золотое, потом сиреневое, потом серое. «Отойди от края, — сказал Тэйрн. — Ты на этом колене едва стоишь». «Еще минуту». Он помолчал. Потом его голос изменился — стал ниже и как будто чуть насмешливее, но под насмешкой было что-то, чего я раньше не слышала. Почти мягкость. «Сгейл говорит, что он сейчас стоит на восточной башне. Прямо сейчас. Смотрит сюда». Я замерла. Ветер трепал волосы, бросал в лицо выбившиеся пряди, и я не убирала их. «Скажи ей…» — Я не знала, что сказать. Что можно передать через двух драконов, через сотни миль гор и неба, через упрямую темно-синюю драконицу, которая считает всех людей глупыми? «Говори уже. Я не почтовый голубь, у меня есть дела». «Скажи, что я тоже стою». Тишина. Долгая, наполненная ветром. Потом Тэйрн ответил, и в его голосе было что-то похожее на смирение старика, который давно понял, что спорить с молодыми бесполезно: «Он говорит: я знаю. Иди спать, у тебя колено». Я рассмеялась так громко, что спугнула с карниза голубя. И пошла вниз, держась за холодную стену, медленно, ступенька за ступенькой. Письмо уйдет завтра с утренним курьером. Через четыре дня — или пять, если перевал опять закроют, — он прочитает про грифонов и про зеленый переплет, и про то, что слово «скучаю» выглядит на бумаге нормально. А пока камень на моем подоконнике оставался теплым. Я проверила, перед тем как лечь. Он был теплым до самого утра.