Семь способов упасть

Ксейден Риорсон сбил меня с ног в шестой раз за утро, и только на шестой я поняла, что он делает это нарочно медленно. Мат пах потом и старой кожей. Я лежала на спине, глядя на закопченные балки спортзала, и ждала, пока левое плечо — всегда левое — перестанет гудеть, как задетая струна. Где-то за стенами Басгиата колокол отбил пять. До построения оставался час, до завтрака — полтора, до того момента, когда какой-нибудь второкурсник с заточенным кинжалом решит, что дочь генерала Сорренгейл слишком долго живет, — неизвестно сколько. — Вставай, — сказал он сверху. — Я думаю. — Думай стоя. Лежа ты труп. Он даже не запыхался. Стоял надо мной в черной тренировочной рубашке, закатав рукава до локтей, и реликвия восстания — темные завитки, уходящие от запястья вверх, к шее, — казалась в утреннем полумраке еще одной тенью. Их тут хватало. Тени собирались по углам зала, стоило ему войти, как собаки, которые узнали хозяина. Я села. Плечо щелкнуло, встало на место, и я прикусила щеку изнутри, чтобы не издать ни звука. Не при нем. — Ты поддаешься, — сказала я. Он чуть приподнял бровь. Большего удивления я за три месяца на его лице не видела. — Если бы я поддавался, ты бы хоть раз попала. — Нет. Ты замедляешь подсечку. Каждый раз. Отводишь ногу на полсекунды позже, чем мог бы. — Я поднялась, стараясь не опираться на левую руку. — Зачем? Ксейден молчал. За высоким окном небо над горами из черного становилось серым, и в этом свете я разглядела то, чего раньше не замечала: золотые крапинки в его глазах. Совсем мелкие, как искры слюды в темном камне. «Он учит тебя падать, — пророкотал в моей голове Тэйрн, и от его голоса, как всегда, завибрировали зубы. — Ты бьешься о землю, как мешок с репой. Это оскорбительно для нас обоих». «Тебя никто не спрашивал». «Меня никогда никто не спрашивает. Это не мешает мне быть правым». Я тряхнула головой, выгоняя оттуда черного дракона размером с собор, и встала в стойку. — Еще раз, — сказала я. — Нет. — Что значит «нет»? — Это значит, что ты падаешь неправильно, и пока не научишься, я не буду тебя сбивать. — Он шагнул ко мне, и я непроизвольно отступила. Его это, кажется, позабавило. — Ты пытаешься удержаться. Каждый раз. Ловишь равновесие до последнего, а потом валишься на руку, и сустав выходит. Сколько раз за неделю? Я не ответила. — Сорренгейл. — Четыре, — сказала я сквозь зубы. — Может, пять. Что-то изменилось в его лице. Не жалость — жалость я узнавала за милю, у меня на нее был нюх с детства, с тех пор как мама впервые посмотрела на мои запястья, обмотанные бинтами, и отвернулась к окну. Это было что-то другое. Злость, только направленная не на меня. — Ложись, — сказал он. — Что? — На мат. На спину. Медленно. Я сделала, как он велел, чувствуя себя полной идиоткой. Он опустился на колено рядом, не касаясь меня, и указал подбородком на мою руку. — Подбородок к груди. Руки не выставляй — бей ладонями по мату, вот так, под углом. Всей рукой, от плеча до пальцев. Удар уходит в пол, а не в суставы. — Он помолчал. — Земля всегда победит, если ты будешь с ней спорить. Не спорь. Падай вместе с ней. — Это какая-то философия всадников? — Это физика. Философию оставь писцам. Я фыркнула и ударила ладонями по мату. Звук вышел жалкий. — Сильнее. Я ударила сильнее. Еще раз. И еще. Он заставил меня повторить это тридцать раз, потом перекатываться через плечо — правое, только правое — потом падать из положения сидя, потом с колен. Пот заливал глаза. Зал понемногу наполнялся светом, и где-то за дверью уже слышались шаги и голоса: кто-то из первого крыла спорил о том, чья очередь чистить сбрую. На двадцатом перекате я застряла на боку, хватая ртом воздух, и спросила то, что давно вертелось на языке: — Кто научил тебя? Он ответил не сразу. Сел на скамью у стены, упер локти в колени. — Никто. Я просто падал. Много. — Пауза. — В Аретии был двор, мощенный булыжником. Отец говорил, что камень честнее учителя: не врет и не жалеет. Это было первое, что он сказал мне о своем отце. Я замерла на мате, боясь пошевелиться, как будто передо мной на ветку села птица, которую легко спугнуть. — Он был прав? — Наполовину. Камень не жалеет. — Ксейден посмотрел на меня, и в его взгляде не было ничего, за что можно было бы ухватиться. — Но врет. Он говорит, что ты один. Перекатывайся, Сорренгейл. Осталось десять. Я перекатилась. Потом еще раз. Больше он в то утро об Аретии не говорил, а я не спрашивала, но каждый следующий удар ладонями по мату звучал для меня иначе — как будто я стучала в дверь, за которой кто-то наконец отозвался. Наконец он поднялся. — Встань. Я встала. — Сейчас я тебя сбью. По-настоящему. — Его голос был ровным, но я заметила, что он смотрит не мне в глаза, а на мое левое плечо. — Не держись. Просто падай. Самым трудным оказалось не упасть, а перестать сопротивляться. Всю жизнь мое тело было чем-то, с чем приходилось договариваться, торговаться, уговаривать потерпеть еще чуть-чуть. Колени, которые подводили на лестницах. Пальцы, которые выскальзывали из суставов, если я слишком крепко сжимала перо. Мне было двадцать, и я привыкла держаться за все — за перила, за край стола, за собственную гордость, — потому что если отпустишь, будет больно. Он ударил. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, и что-то внутри меня рефлекторно дернулось — схватиться, устоять, — а потом я вспомнила его голос. Не спорь. Подбородок к груди. Ладони по мату. Удар раскатился по рукам и ушел в доски. Я лежала на спине. Плечо было на месте. Где-то на краю сознания Тэйрн издал звук, подозрительно похожий на удовлетворенное ворчание. — Вот, — сказал Ксейден тихо. Почти без интонации, но я лежала достаточно близко, чтобы увидеть, как разжались его пальцы. Он, оказывается, все это время стоял со сжатыми кулаками. — Ты волновался, — сказала я. — Нет. — Ты стоял вот так. — Я показала кулак. — Я всегда так стою. — Врешь. Он протянул мне руку. Я посмотрела на нее — на шрамы на костяшках, на темные линии реликвии, уходящие под манжету, — и подумала о том, что еще в июле он смотрел на меня с парапета так, будто прикидывал, в каком месте удобнее всего сбросить. Что его отца казнил мой. То есть не мой — моя мать. Генерал Лилит Сорренгейл, которая в ту ночь, когда мне было четырнадцать, вернулась домой с мокрыми волосами и не сказала ни слова за ужином. Я взяла его руку. Он поднял меня одним движением, и на секунду мы оказались ближе, чем стоило. От него пахло мятой и чем-то горьким, похожим на дым. — Почему ты это делаешь? — спросила я. — Только не говори опять про драконов. Потому что я знала про драконов. Все знали. Сгейл выбрала его, Тэйрн выбрал меня, а Тэйрн и Сгейл — пара, связанная так давно, что если погибнет один из драконов, второй может этого не пережить. А вместе с драконом, скорее всего, погибнет и его всадник. Простая арифметика. Ксейден Риорсон учит меня выживать, потому что хочет выжить сам. Именно так я себе это объясняла. Каждое утро, по дороге в спортзал. Он долго не отвечал. Отпустил мою руку, отошел к стене, взял полотенце. — Потому что ты все еще падаешь так, будто тебя никто не поймает, — сказал он наконец, не оборачиваясь. Я открыла рот. Закрыла. «Ну и что ты на это скажешь, Серебряная?» — Тэйрн звучал так, будто наблюдал за всем этим, лежа на солнце и лениво помахивая хвостом. «Ничего. Абсолютно ничего». «Мудро. Впервые за неделю». Дверь зала распахнулась, и внутрь ввалились Рианнон и Ридок, споря о чем-то и толкая друг друга локтями. Ридок увидел Ксейдена и сразу выпрямился, будто проглотил древко копья. Рианнон бросила на меня быстрый взгляд — вопросительный, чуть встревоженный, — и я едва заметно качнула головой. Все в порядке. Я цела. — Командир крыла, — выдавил Ридок. Ксейден кивнул ему так, как кивают мебели, и пошел к выходу. На пороге он остановился. — Завтра в пять, Сорренгейл. Будем падать с бревна. — С бревна? — Высоко падать больнее. Тебе стоит привыкнуть. — Тень у двери шевельнулась и легла ему на плечо, как плащ. — Ты ведь всадница. Он ушел. Дверь закрылась с глухим стуком. Ридок медленно выдохнул. — Он с тобой разговаривает, — сказал он. — Как с человеком. Словами. Вай, тебя это не пугает? Я посмотрела на свои ладони. Они горели от ударов по мату, красные, саднящие. На левом запястье, там, где кожа всегда была слишком тонкой, проступил синяк в форме чужих пальцев — с того раза, когда он поднимал меня с пола. — Пугает, — сказала я честно. Но не так, как раньше. Раньше я боялась, что он меня убьет. Теперь — что однажды я упаду, и не спорить с землей окажется проще, чем не спорить с тем, кто стоит рядом и сжимает кулаки, пока я падаю. «Оба варианта ведут к земле, — заметил Тэйрн. — Просто во втором ты приземляешься мягче». «Ты вообще когда-нибудь спишь?» «Я дракон. Я сплю, когда хочу. Сейчас я не хочу. Сейчас интересно». Я забрала со скамьи кинжалы — перед тренировкой он велел их снять, чтобы я не напоролась на собственное оружие, — и по одному вернула в ножны на бедре. Плечо больше не болело. За окном над Басгиатом окончательно рассвело, и солнце легло на камень парапета, через который три месяца назад я шла, не глядя вниз, потому что знала: если посмотрю — упаду. Завтра в пять. Бревно. По дороге в столовую я поймала себя на том, что считаю часы до утра, и твердо решила, что все дело в бревне.