Глава 1
Армин нашел свое имя на третьей странице черновика, вписанное чужой рукой поверх зачеркнутого. Почерк был мелкий, с сильным наклоном вправо, и последние строки ползли вниз, будто писавший торопился или писал неудобно — левой рукой.
Он сидел на полу в кабинете командора, среди ящиков, которые привезли из штаба после Шиганшины. Ханджи попросила разобрать их — «ты читаешь быстрее меня, а я сейчас читаю одним глазом, так что вдвойне быстрее». Сама она сидела за столом и писала отчет для королевы, уже четвертый вариант, и время от времени комкала лист и бросала его в угол, где набралась небольшая бумажная гора.
Был второй час ночи. В камине догорало. Армин держал лист обеими руками и не мог перевернуть его.
Это был список. Состав Разведкорпуса перед выходом к стене Мария, разбитый по отрядам, с пометками на полях. Напротив некоторых имен стояли крестики, напротив других — вопросительные знаки. Напротив «Арлерт» сначала было написано что-то, потом зачеркнуто так плотно, что не разобрать, а ниже, другими чернилами, уже позже: «Видит то, чего не вижу я. Держать рядом с Йегером. Беречь».
Беречь.
— Ханджи-сан.
— М-м?
— Командор Эрвин… он часто так делал? Писал про людей?
Ханджи подняла голову. Повязка на левом глазу съехала, она поправила ее чернильным пальцем и оставила на лбу синий след.
— Про всех, — сказала она. — Постоянно. У него в голове была карта корпуса, кто где, кто на что годится, кто сломается, кто нет. Он мог полночи сидеть над этими списками. Меня это пугало, если честно. Я однажды подсмотрела, что он написал про меня.
— И что?
— «Не давать ей титанов без присмотра». — Ханджи улыбнулась, и улыбка вышла почти прежней. — Обидно, но справедливо.
Армин положил лист на колени. Пальцы не слушались.
— Он написал «беречь», — сказал он. — Про меня.
Ханджи отложила перо.
Она встала, обошла стол и села на пол рядом с ним, на ковер, подобрав ноги, как девчонка. От нее пахло чернилами и лекарством, которым промывали глаз. Она взяла у него лист, посмотрела, и Армин видел, как ее единственный глаз остановился на этой строке и задержался.
— Да, — сказала она тихо. — Похоже на него.
— Он меня берег, — сказал Армин. — А потом капитан Леви… сыворотка была одна, и капитан выбрал меня. Вместо него. Человека, который знал, что делать. Который знал про всех, кто сломается и кто нет. А я… — он запнулся, — я даже не знаю, что мне делать с этим телом. С титаном Бертольда. Я закрываю глаза и вижу, как он тянется ко мне, а я его ем. Я не помню этого, но вижу. Каждую ночь.
Ханджи молчала. Армин ждал, что она скажет то, что говорили все эти недели: что он не виноват, что так решил капитан, что командор сам хотел умереть, что Армин спас Эрена и это важнее. Флок говорил другое — Флок говорил прямо, при всех, что выбрали не того, — и почему-то от Флока было легче. Флок хотя бы не врал.
— Знаешь, что я думаю каждое утро? — сказала Ханджи вместо этого.
Армин покачал головой.
— Что командором должна быть не я. — Она смотрела в камин. — Я просыпаюсь, надеваю этот мундир, иду сюда, сажусь за его стол, и первая мысль всегда одна и та же: это ошибка. Он ошибся. Нужно было назначить Леви, или вообще кого угодно, кто умеет решать, кого послать на смерть, а не стоять полчаса, пытаясь придумать, как этого избежать. Я ученый, Армин. Я люблю вскрывать и разглядывать. Я не умею бросать людей в атаку, как он, — с этим его лицом, будто это ничего ему не стоит.
— Ему стоило.
— Я знаю. — Она кивнула. — Теперь знаю. Тогда не знала. Тогда мне казалось, что он сделан из чего-то другого.
Она перевернула лист. На обороте ничего не было, только пятно от чашки и несколько цифр — какие-то расчеты, расстояние, время.
— Он оставил мне корпус и ни одной инструкции, — сказала Ханджи. — Вообще ни одной. Я перерыла весь этот кабинет. Думала, найду письмо, «Ханджи, если меня не станет, делай то-то и то-то». Ничего. Только вот такие списки. Сотни списков. И в каждом он пишет про людей, а про то, что делать, — ни слова.
— Может, он не знал?
— Может. — Ханджи вдруг рассмеялась, коротко, хрипло. — А может, он просто считал, что люди важнее плана. Что если правильно поставить людей, план найдется сам. Это было бы очень на него похоже. И очень бесит.
Армин смотрел на нее. В свете камина ее лицо казалось старше, чем было, — тени ложились под скулы, под повязку. Он вдруг понял, что ни разу не видел ее спящей. Ни в походе, ни здесь. Она всегда была на ногах, всегда что-то рассказывала, размахивала руками, и только сейчас, на полу, рядом с ним, она сидела неподвижно, как человек, которому некуда больше идти.
— Ханджи-сан, — сказал он. — Можно я спрошу?
— Спрашивай.
— Вы думаете, он хотел жить? Тогда, на крыше. Капитан говорил, что командор… что он думал только о подвале. О том, что там. Что он хотел увидеть подвал больше всего на свете, и все равно повел людей в атаку.
Ханджи долго не отвечала.
— Я думаю, — сказала она медленно, — что он хотел очень многого и выбрал одно. И я думаю, что Леви сделал с ним то же самое — выбрал за него, потому что сам он никогда бы не выбрал себя. Ты знаешь, что Леви мне сказал потом? Что командор выглядел так, будто его наконец отпустили. Будто ему разрешили не дойти.
Армин опустил глаза. В горле стояло что-то горячее и не проходило.
— А мне никто не разрешал, — сказал он. — Я теперь должен дойти. За него. Должен быть таким же, должен видеть дальше всех, должен…
— Нет.
Ханджи сказала это так резко, что он вздрогнул. Она положила лист обратно ему на колени, исписанной стороной вверх, и ткнула пальцем в строчку.
— Читай.
— «Видит то, чего не вижу я».
— Не «видит то же, что я». Не «заменит меня». То, чего не вижу я. — Ханджи наклонилась, заглянула ему в лицо. — Он не хотел, чтобы ты стал им, Армин. Он хотел, чтобы рядом был кто-то, кто смотрит с другой стороны. Он прекрасно знал, какой он. Знал, что видит только одну цель и все, что не цель, отбрасывает. Ему нужен был кто-то, кто увидит то, что он отбросил. Ты не заменяешь его. Ты — это то, чего ему не хватало.
Армин хотел возразить и не смог. Он смотрел на мелкие буквы с наклоном, на зачеркнутое слово, которое так и не удалось прочесть, и думал, что командор, наверное, сначала написал что-то другое. Может быть, «слишком мягкий». Может быть, «не выдержит». А потом передумал. Взял другие чернила и передумал.
— Я не знаю, как, — сказал он наконец.
— Я тоже. — Ханджи поднялась, хрустнув коленями, и протянула ему руку. — Давай не знать вместе. Это, говорят, гораздо продуктивнее, чем не знать по отдельности. Я где-то читала. Или сама придумала, не помню.
Он взял ее руку. Ладонь у нее была в чернилах, теплая, и он поднялся, держа лист в другой руке.
Ханджи подошла к столу, порылась в ящике и вытащила тетрадь — толстую, в потертой кожаной обложке. Армин узнал ее сразу: он видел, как командор носил ее с собой, прижимая единственной рукой к боку.
— Его последняя, — сказала Ханджи. — Здесь планы до Шиганшины. Дальше пусто. — Она открыла на середине, где начинались чистые листы, и положила перед ним на стол. — Я хочу, чтобы ты писал сюда.
— Что писать?
— То, что видишь. Чего не вижу я. — Она пожала плечами. — Про людей, про планы, про всякие глупости. Про море, если хочешь, — ты ведь до сих пор о нем думаешь, я знаю. Я буду читать. Иногда буду не соглашаться. Иногда — соглашаться и делать вид, что сама додумалась.
Армин сел за стол. Стул командора был слишком высокий, ноги едва доставали до пола. Он взял перо, обмакнул и долго держал над страницей, так что на кончике набралась капля и упала, оставив кляксу в углу.
Ханджи стояла у него за плечом и не торопила.
Он думал о том, что хочет написать. О Бертольде. О подвале. О том, что они узнали там, — о мире за морем, который, оказывается, все это время смотрел на них, как они смотрели на титанов: с любопытством и страхом. О том, что командор так и не прочел эти записи. О том, что Эрен с той ночи стал тише, и это пугало Армина больше, чем его прежний крик.
Он написал одно слово, сверху, под кляксой. Потом, подумав, еще одну строчку.
Ханджи наклонилась и прочитала через его плечо. Армин ждал, что она пошутит. Она не пошутила. Только положила ему руку на голову — на секунду, неловко, как будто давно этого не делала и забыла, как, — и вернулась к своему столу, к своему пятому варианту отчета для королевы.
В тетради, под кляксой, было написано: «Море». И ниже, мельче, с наклоном вправо, как будто рука сама вспомнила чужой почерк: «Беречь всех, кого еще можно».
Камин догорел. Армин зажег новую свечу и стал читать списки дальше — медленно, каждое имя, каждую пометку на полях, — потому что беречь их теперь предстояло и ему, а беречь можно только тех, про кого знаешь все.