Глава 1
Костёр давно прогорел до углей, но никто из них не ушёл.
Армин заснул первым — он всегда засыпал быстро перед вылазками, как будто тело умело отключаться именно тогда, когда это нужно больше всего. Сейчас он лежал чуть в стороне, подложив руку под голову, и дышал ровно. Микаса смотрела на него какое-то время, потом перестала.
Эрен не спал.
Она знала это не потому, что видела — он сидел спиной к ней, смотрел на тёмную полосу деревьев. Знала потому, что он никогда не спал перед вылазками. Он притворялся, что спит, лежал смирно, но плечи у него были не теми, что во сне. Во сне люди опускают плечи. Эрен никогда не опускал.
— Завтра увидим море, — сказала она.
Не вопрос. Просто слова, чтобы они перестали стоять между ними в тишине.
— Может, — отозвался он.
Он обернулся, и она увидела его лицо в слабом свете углей — усталое, не детское уже давно, с этой складкой между бровей, которая появилась после Либрио и не исчезла. Он смотрел на неё так, как смотрят на вещи, которые боятся потерять, и притом не знают, что это и есть тот самый страх.
Она знала. Она давно знала много вещей, которые он не говорил вслух.
— Хочешь попробовать воду? — спросила она.
— Что?
— Армин говорил, она солёная. Хочешь попробовать?
Эрен помолчал.
— Да, — сказал он наконец. — Хочу.
Она кивнула. Они опять замолчали, и тишина была почти терпимой — не та колючая тишина, которая бывает от обид или недопонимания, а та, которая бывает, когда двое сидят достаточно близко, чтобы молчать без неловкости.
Он придвинулся чуть ближе. Не намеренно — просто перенёс вес, поменял позу. Или намеренно. Микаса не стала угадывать.
— Я иногда думаю, — начал он и остановился.
— О чём?
— О том, что было бы, если бы мы не пошли в корпус. Если бы остались за стенами.
Она подумала об этом — честно, не отгоняя мысль. Жизнь за стенами. Дом, огород, может, работа. Эрен, который всё равно рвался бы куда-то, потому что он всегда рвался. Армин с его книгами. Она сама — что она делала бы за стенами, без лезвий, без корпуса, без этой постоянной готовности?
— Ты бы всё равно ушёл, — сказала она.
— Может.
— Точно.
Он не стал спорить. Это была правда, и они оба знали её.
— А ты? — спросил он. — Ты бы осталась?
Микаса посмотрела на угли. Они уже почти не светились — красные точки в сером пепле, медленно гаснущие.
— Нет, — сказала она.
Он не спросил почему. Он знал почему. Иногда она злилась на то, что он знает, — это было слишком много власти у другого человека, знать твои причины раньше, чем ты их произносишь. А иногда это было единственным, что казалось по-настоящему надёжным.
Ветер прошёл по лагерю, качнул ветки. Армин пробормотал что-то во сне и затих.
— Микаса, — сказал Эрен.
— Что?
Он помолчал долго — так долго, что она уже думала, что он передумал. Потом сказал:
— Ничего. Просто... спасибо.
Она не спросила, за что. Этот разговор они не умели вести — прямо, словами, как в книгах. Они всегда говорили иначе: через «ничего» и «просто» и «завтра увидим море».
— Ляг спать, — сказала она.
— Не хочется.
— Завтра тяжело будет.
— Знаю.
Но он не лёг. Она тоже не легла. Они сидели рядом, пока угли окончательно не погасли и лагерь не накрыла та особенная темнота, которая бывает за час до рассвета — почти полная, почти тихая, как пространство между двумя вдохами.
Микаса думала об океане. Думала о том, что вода там солёная и что Эрен хочет попробовать её на вкус. Думала о том, что время — это странная вещь: его всегда кажется достаточно, пока вдруг не оказывается, что нет.
Она не сказала ничего из этого вслух.
Но когда Эрен наконец лёг и закрыл глаза, она ещё какое-то время сидела рядом и смотрела на него — на эти плечи, которые даже сейчас, перед самым сном, не совсем опустились.
Почти. Но не совсем.
Завтра будет море. Солёная вода, горизонт без стен, что-то, о чём они так долго говорили, что оно стало почти мифом. Армин проснётся за час до выхода и будет слишком возбуждён, чтобы нормально есть. Эрен скажет что-то резкое и тут же пожалеет. Всё будет как обычно.
Но сначала будет эта ночь. Тихая, почти тихая, и они в ней — двое людей, которые умеют молчать рядом так, что молчание не пустое.
Микаса закрыла глаза и тоже наконец позволила себе лечь.