Глава 1
Стена упала в полдень, а ночью всё ещё горело.
Йорик не помнил, как оказался в этом подвале. Он помнил команду «рассредоточиться», помнил крик сержанта Хольта — короткий, обрубленный, — помнил, как земля под ногами тряслась от шагов, которые были слишком большими для любого живого существа. Потом был подвал. Потом тишина, которая была хуже любого шума.
Рядом сидела девчонка из третьего взвода — он не знал её имени, хотя служили вместе восемь месяцев. У неё тряслись руки, и она прижимала их к коленям, как будто силой воли могла это остановить.
— Слышишь? — шепнула она.
Йорик прислушался. За стенами подвала было тихо. Слишком тихо для города, в котором только что погибли тысячи людей.
— Ушли, — сказал он. — На ночь уходят.
Это было правдой — то немногое, что они знали о титанах в учебке. Ночью не активны. Ночью можно двигаться. Ночью можно думать, что ты ещё жив.
Он попробовал думать о том, что дальше. Мысль была плоской, как доска, и такой же бесполезной. Стена Мария пала. Это означало, что не было больше «раньше», было только «теперь» — и «теперь» было чёрным, как дым над крышами Тросто.
— Меня зовут Лена, — сказала девчонка.
— Йорик.
Она кивнула. Больше ничего не сказала, но руки немного успокоились.
Он попытался подсчитать своих. Третий взвод, двадцать два человека. Он видел, как упал Хольт. Видел, как двоих просто смело волной разрушенной стены — не титаны, просто камень и скорость. Остальные рассыпались. Может, живые. Может, нет. Арифметика была простой и невыносимой.
Где-то наверху, на улице, что-то обрушилось. Лена дёрнулась.
— Просто кровля, — сказал Йорик. — Дерево.
Он не знал этого, но сказал уверенно, и она поверила, и это было важнее правды.
Он думал о Хольте. Сержант был из тех людей, которые не умеют умирать красиво — слишком шумные, слишком живые. Он орал на них на плацу, орал во время учений, один раз заставил Йорика чистить уборные за то, что тот посмеялся над чужим страхом. «Страх — это честно, — сказал он тогда. — Смеяться над честностью — трусость.» Йорик тогда не понял. Сейчас понимал.
Он поднялся, прошёл к выходу, открыл дверь на щель.
Город был мёртв и не мёртв одновременно — улицы пустые, но кое-где горели огни в окнах. Люди прятались, как они с Леной. Где-то плакал ребёнок. Это было странно и хорошо — звук плачущего ребёнка означал живой город.
— Нам надо найти остальных, — сказал он.
— Как? — спросила Лена. — Где?
— Точки сбора по уставу — рыночная площадь или ратуша. Сначала рыночная.
Она встала, поправила ремень — автоматически, по привычке. Хороший знак. Когда тело помнит устав, голова ещё не сломалась.
— Идём, — сказала она.
Они шли по улице вдоль стен, не по середине дороги — тоже устав, тоже привычка. Где-то высоко над ними небо было слишком открытым: раньше там была стена, а теперь — звёзды. Йорик смотрел вверх и думал, что ненавидит эти звёзды. Ненавидит их за то, что они всё те же, пока внизу всё изменилось.
На рыночной площади было семеро. Незнакомые лица — из других взводов, из другого гарнизона. Но живые.
Старший из них, мужчина лет сорока с рассечённой бровью, смотрел на Йорика вопросительно — кто, откуда, сколько.
— Третий взвод, двое, — сказал Йорик. — Из двадцати двух.
Мужчина кивнул без удивления. Это было страшнее любых слов.
— До рассвета держимся здесь. На рассвете — к стене Роза. Там должны быть наши.
«Наши» звучало как слово из другого языка — того, что был до сегодняшнего дня. Йорик повторил его про себя, пробуя на вкус. Наши. Значит, есть «мы». Значит, есть что-то, кроме подвала и дыма и посчитанных мертвецов.
Он сел на ступени бывшей лавки и закрыл глаза на минуту. Лена опустилась рядом.
— Ты боишься? — спросила она тихо.
— Да.
— Хольт говорил, что это честно.
Он не удивился — значит, она тоже слышала. Может, весь взвод слышал, и все они несли в себе эту фразу, не зная об этом.
— Значит, будем честными, — сказал он.
До рассвета оставалось несколько часов. Стена Мария лежала в руинах. Мир стал меньше на целый район, на тысячи людей, на сержанта Хольта.
Но утро всё равно придёт. Утро всегда приходило — даже когда не должно было.
Йорик поднял голову и посмотрел на небо над Тросто. Звёзды стояли там, где стояли всегда — равнодушные, спокойные, чужие. Он всё ещё их ненавидел. Но он смотрел на них, и они были, и он был, и это пока было достаточно, чтобы дождаться рассвета.
Лена что-то пробормотала рядом и прислонилась плечом к его плечу — не намеренно, просто задремала сидя. Он не отодвинулся.
Живые держатся рядом. Это тоже устав, только не записанный.