Глава 1
Колокольчики нашлись в нижнем ящике стола, под стопкой отчётов о ремонте водопровода в южном квартале, и Какаши сразу понял, что никто, кроме него самого, не мог их туда положить. Он просто не помнил, когда.
Два маленьких латунных бубенца на красных шнурках. Шнурки выцвели до цвета старого кирпича, один бубенец был помят — кажется, когда-то в него попал кунай. Какаши взял их двумя пальцами и поднёс к глазам. Они звякнули тихо и сухо, как звенят только колокольчики, пролежавшие в темноте несколько лет.
— Хокаге-сама, — сказала Шизуне из-за двери. — Я ухожу. Документы по Стране Ветра на углу стола. Подписать на четырнадцатой и двадцать второй странице. И вы обещали прочитать письмо от даймё до утра.
— Обещал, — согласился Какаши.
— Вы не прочитаете.
— Не прочитаю.
Шизуне вздохнула так, как умела вздыхать только она, — долго, с паузой посередине, будто давая собеседнику время одуматься. Потом шаги удалились по коридору. Резиденция опустела.
Бумаг на столе было столько, что из-за них не видно было чернильницы. Отчёты о восстановлении. Списки погибших, которые надо было сверить с семьями. Прошение из Страны Молнии о совместных учениях. Жалоба торговца рыбой на то, что Ли пробегает мимо его прилавка на руках и пугает покупателей. Какаши подписывал это всё целыми днями и иногда ловил себя на том, что, читая, ищет между строк скрытое послание, как в донесениях разведки. Скрытых посланий не было. Была просто деревня, которой надо было жить дальше, и она каждый день присылала ему об этом сотню листков.
Наруто, который приходил к нему по средам учиться, смотрел на эти стопки с ужасом и говорил: я буду Хокаге, у которого всё делают теневые клоны. Какаши не стал его разочаровывать. Пусть сам узнает, что клоны тоже ненавидят бумажную работу.
Какаши сидел в кресле, которое всё ещё казалось ему чужим, и вертел колокольчики. За окном, над каменными лицами на скале, висела луна. Шестое лицо, его собственное, высекли только наполовину: рабочие успели закончить маску и лоб, а глаза пока оставались гладким камнем. Наруто говорил, что так даже лучше, очень похоже на оригинал. Какаши не стал уточнять, что он имеет в виду.
Он тряхнул колокольчиками ещё раз.
Тест с колокольчиками придумал не он. Его самого так проверял Минато-сэнсэй — на третьем тренировочном поле, ранним утром, когда трава ещё была мокрой. Три генина, два колокольчика. Обито опоздал на сорок минут, прибежал взъерошенный и начал рассказывать про какую-то старушку с тяжёлыми сумками, а Какаши, с идеально заточенными кунаями, презирал его так, как умеют презирать только дети, которые ещё ничего не теряли.
Рин встала между ними. Рин всегда вставала между ними.
Минато-сэнсэй сидел на пне, жевал травинку и улыбался, а потом объяснил: смысл не в колокольчиках. Смысл в том, чтобы вы перестали драться друг с другом. Какаши запомнил это как правило. Понял он его только через много лет, глядя на камень с именами.
Потом, когда у него наконец появилась своя команда — после всех тех групп, которые он не моргнув глазом отправлял обратно в Академию, — он повесил колокольчики на пояс и вышел на то же поле. Девочка с розовыми волосами, которая смотрела только на одного мальчика. Мальчик, который не смотрел ни на кого. И второй мальчик, оранжевый, громкий, с репутацией хулигана, который недавно разрисовал лица Хокаге на скале.
Оранжевого он привязал к столбу. А двое других, вопреки прямому приказу, накормили его из своих коробок с обедом.
Какаши устроил тогда целое представление: гроза, молнии, «вы нарушили правила». И, кажется, впервые за много лет у него под маской по-настоящему защипало глаза. Он списал это на ветер.
Колокольчики он им так и не отдал. Они их так и не взяли. Вот они и лежали.
Он встал, сунул бубенцы в карман жилета и вылез в окно. Через дверь было бы дольше. У двери его поймал бы ночной дежурный с ещё одной папкой.
Ночная Коноха пахла свежей древесиной и известью. После войны деревню отстраивали в третий раз за несколько лет, и плотники шутили, что рубанки у них скоро прирастут к ладоням. Какаши шёл по крышам не торопясь и думал о том, что за всю жизнь ни разу никуда не пришёл вовремя, а теперь вот должен. Каждое утро. В девять. Шизуне поставила ему на стол будильник — круглый, громкий, с двумя звонками сверху, — и Какаши каждый раз косился на него с подозрением, как на вражеского шиноби.
Мемориальный камень стоял там же, где всегда, на краю тренировочного поля, у трёх столбов. Чёрный, отполированный дождями и чужими ладонями. Имён на нём стало намного больше. Какаши знал, где какое, не глядя, как знают расположение мебели в собственной тёмной комнате.
Обито. Рин. Ниже, мелкими знаками, свежими, ещё не потемневшими: Неджи Хьюга.
Он сел на траву и подтянул колено.
— Привет, — сказал он. — Я опять поздно. В смысле, сейчас поздно, ночь. Но утром я тоже приду поздно, так что считай, что заранее.
Камень, разумеется, промолчал.
Двадцать лет он приходил сюда каждое утро. Двадцать лет потом объяснял Гаю, Асуме, Куренай, генинам, Хокаге — всем, — что заблудился на тропе жизни. Это было смешно. Люди смеялись. Никто не спрашивал, на какой именно тропе и почему она всегда ведёт в одно и то же место.
— Обито, — сказал он. — Я теперь Хокаге. Представляешь? Твоя мечта, а в кресле сижу я. Нечестно. Ты бы, наверное, опоздал на собственную церемонию и рассказывал бы всем про старушку.
Он достал колокольчики, повертел в пальцах.
— Нашёл вот. Не те, которыми проверял нас сэнсэй, а другие. Я ими проверял своих. Без вас я был бы ужасным учителем. Хотя, пока вы были живы, я у вас ничему не научился. Научился потом. В этом вся беда.
Он помолчал, глядя на имя Обито.
— Саске я научил Чидори, — сказал он. — Думал, что учу его защищать. А он ударил им Наруто. В первый раз — на крыше больницы, во второй — в Долине Завершения. Я тогда опоздал. Опять. Пришёл, когда всё уже кончилось. Саске ушёл, а Наруто лежал под дождём без сознания, лицом к небу. Знаешь, что я ему сказал? Ничего. Взвалил на спину и понёс домой.
Ветер прошёлся по траве, и где-то за полем зашумели деревья.
— Я им говорил твои слова. Что те, кто нарушает правила, — мусор, но те, кто бросает друзей, хуже мусора. Говорил так, будто это я придумал. Наруто понял их лучше, чем я. Он шёл за Саске три года. Я бы, наверное, сдался на втором. Хорошо, что меня никто не спрашивал.
За спиной заскрипели колёса.
Какаши не обернулся. Этот скрип он узнал бы среди тысячи других: инвалидное кресло на гравийной дорожке, левое колесо чуть заедает, потому что владелец отказывается его смазывать. Говорит, что это тренировка для рук.
— Соперник! — громогласно прошептал Майто Гай. Шёпот у Гая звучал примерно как команда к атаке. — Ты тоже не спишь! Это судьба! Это знак!
— Это три часа ночи, Гай.
— Именно! Три! Счёт наших поединков пятьдесят один на пятьдесят в мою пользу, и ты пришёл сюда набраться сил для реванша! Я понимаю! Я уважаю!
— Я пришёл посидеть.
Гай подкатил кресло ближе, к самому камню. Нога в лубке торчала вперёд, как таран. Лицо в лунном свете казалось старше, чем днём, — днём Гай слишком много улыбался, чтобы это было заметно. После Восьмых Врат он больше не мог ходить и ни разу на это не пожаловался.
Какое-то время они молчали вдвоём. Это у них получалось лучше, чем можно было подумать.
— Неджи, — наконец сказал Гай, тише, совсем тихо, глядя на свежие знаки. — Я прихожу к нему по вечерам. Рассказываю, что делает Ли. Ли вчера пробежал пятьсот кругов вокруг деревни на руках. Мне кажется, Неджи было бы за него стыдно. И гордо. Одновременно.
— Похоже на Неджи.
— Да.
Какаши звякнул колокольчиком. Гай посмотрел.
— Те самые?
— Те самые.
— Ты их так и не отдал.
— Они их так и не взяли. — Какаши усмехнулся под маской. — Взяли кое-что другое. Мне потом три года объясняли, что я неправильно сформулировал задачу. Наруто до сих пор считает, что он победил в том тесте. Саске тоже так считает. Про себя.
— А Сакура?
— А Сакура знает, что победила она. Саске первым протянул Наруто свой обед, но Саске меня не боялся. А Сакура боялась — и всё равно отдала.
Гай расхохотался — громко, по-настоящему, так что в ближайшем доме зажгли свет. Какаши поднялся, отряхнул колени и, подумав, присел на корточки у камня. Нашёл выемку у основания, под именем Обито, — туда он когда-то в юности клал сушёные цветы для Рин, а потом перестал, потому что цветы казались ему враньём.
Он положил туда колокольчики. Красные шнурки свернулись на чёрном камне, как две маленькие запятые.
— Вы прошли, — сказал он камню. — Все трое. Я просто долго проверял.
Гай не сказал ничего. Это было самое деликатное, что он сделал за всю их жизнь.
— Отвезти тебя домой? — спросил Какаши.
— Ни за что! Я сам! Это тренировка!
— Тогда наперегонки. Я пешком, ты на колёсах. До резиденции.
Глаза у Гая загорелись так, что луне стало неловко.
— Будет пятьдесят два на пятьдесят, — сказал он. — Готов?
В девять ноль-ноль Шизуне открыла дверь кабинета Хокаге и уронила папку с документами по Стране Ветра. Какаши сидел за столом. Письмо от даймё лежало перед ним, распечатанное, а сам он, кажется, спал, уткнувшись в него лбом. Но сидел. На месте. Вовремя.
Будильник с двумя звонками тикал рядом. Звонки молчали.
— Хокаге-сама, — прошептала Шизуне.
— Я выиграл, — пробормотал Какаши, не поднимая головы. — Скажи Гаю, что я выиграл. Он будет утверждать обратное. Он врёт.