Глава 1
Саске проснулся от запаха рамена и громкого чавканья. Звук был таким знакомым, что на секунду ему показалось — ему снова двенадцать, он лежит на крыше после миссии, а рядом этот идиот приканчивает третью миску.
Потом он попробовал опереться на левую руку, чтобы сесть, и рука не нашлась.
— Не дёргайся, — сказал Наруто с набитым ртом. — Сакура-тян сказала, если ты сорвёшь повязку, она тебе и вторую оторвёт. Я, кстати, верю.
Палата была узкая, с белыми стенами, пахла антисептиком и теперь ещё свиным бульоном. Две койки стояли так близко, что между ними едва помещалась тумбочка. Наруто сидел на своей, скрестив ноги, и держал миску на колене. Палочки он сжимал в левой руке — неловко, кулаком, как держат палочки маленькие дети. Правый рукав больничной рубашки был подколот булавкой.
Саске смотрел на эту булавку дольше, чем следовало.
— Где ты взял рамен, — сказал он наконец. Голос вышел хриплым, будто горло натёрли песком.
— Ирука-сэнсэй принёс. Контрабандой. — Наруто ухмыльнулся. — Тебе не дам, ты три дня спал, тебе нельзя жирное.
— Три дня.
— Ага. Я проснулся раньше. Значит, я победил.
Саске закрыл глаза. Под веками всё ещё стояла Долина Завершения: две каменные статуи, разбитые в крошку, вода, порозовевшая от крови, небо, которое никак не могло решить, рассвет сейчас или закат. Он помнил, как лежал на камне и не чувствовал руки. Помнил, как Наруто, весь в грязи, сказал: если ты умрёшь, я умру тоже. Как будто это был аргумент.
Это и был аргумент. Саске ему проиграл.
— Ничего ты не победил, — сказал он, не открывая глаз.
— Ещё как победил. У меня свидетели есть.
— Какие свидетели. Там никого не было.
— Курама, — ответил Наруто без тени смущения. — Он говорит, что ты первый вырубился. На полсекунды раньше.
Внутри Наруто что-то коротко и раздражённо рыкнуло — Саске не услышал, скорее догадался по тому, как тот поморщился.
— Ну ладно, он говорит, что одновременно. Но я-то знаю.
Дверь открылась без стука. Сакура вошла с подносом бинтов, мазей и стеклянных банок, и вид у неё был такой, будто она не спала все эти три дня. Возможно, так и было. Под глазами залегли тени, волосы собраны кое-как, и ромб на лбу казался бледнее обычного.
Она увидела миску.
— Наруто.
— Это не я, это Ирука-сэнсэй!
— А съел тоже Ирука-сэнсэй? У тебя лук на подбородке. — Она поставила поднос на тумбочку и повернулась к Саске. На секунду её лицо стало совсем другим — открытым, растерянным, без привычной твёрдости, — но она тут же собралась. — Ты очнулся. Как голова?
— Нормально.
— Врёшь. Дай посмотрю зрачки.
Он позволил. Её пальцы были прохладными и пахли травяной мазью. Зелёное свечение медицинской чакры прошло по вискам, по шее, по плечу — туда, где начиналась повязка, — и задержалось там. Саске почувствовал, как что-то в культе стягивается, успокаивается, и в нём поднялась злость, которой он не ожидал. Не на Сакуру. На то, что она так умеет. На то, что столько лет он считал её обузой, а она выросла, пока он смотрел в другую сторону.
— Сакура, — сказал он.
— М?
Слово, которое он хотел сказать, никак не выходило. Оно было коротким, три слога, и вслух он не произносил его, кажется, с детства.
— Спасибо.
Сакура замерла с бинтом в руках. Наруто перестал жевать.
— Не за что, — ответила она очень ровно и отвернулась к подносу, и Саске увидел, как у неё покраснели уши. — Лежи. Обоим лежать. Если увижу кого-то из вас на ногах до пятницы, привяжу к кровати. Цунаде-сама разрешила.
Она перевязала Наруто — тот шипел, жаловался и пытался рассказать, как однажды в детстве чуть не сорвался с головы Четвёртого Хокаге, — и ушла, прихватив пустую миску. В коридоре её шаги вдруг остановились. Постояли. Потом пошли дальше, быстрее.
— Она плакала, — тихо сказал Наруто. — Все три дня. Не при нас, конечно. Я один раз проснулся ночью, а она сидит вот тут, между нами, и держит тебя за руку. За ту, которая осталась. И меня держит. Одновременно.
Саске ничего не ответил. Он смотрел в потолок, на трещину в штукатурке, похожую на реку на старой карте.
После обеда в окно постучали. Какаши сидел на подоконнике снаружи, на высоте третьего этажа, с оранжевой книжкой в руке, и вид у него был такой, будто он просто проходил мимо и случайно оказался именно здесь.
— Йо, — сказал он. — Как самочувствие у моих любимых учеников?
— Сакура-тян вас убьёт, если увидит, что вы лезете в окно, — радостно сообщил Наруто.
— Поэтому я и не лезу. Я сижу снаружи. Это разные вещи.
Он оглядел их по очереди — подколотый рукав, повязку, две койки, — и на секунду единственный видимый глаз стал очень серьёзным. Саске помнил этот взгляд. Так Какаши смотрел на них после Страны Волн, когда они впервые чуть не погибли всерьёз.
— Я видел долину, — сказал он. — То, что от неё осталось. Ребята из картографического отдела плачут. Им теперь всё перерисовывать.
— Мы им поможем, — сказал Наруто. — Я буду держать карандаш. А Саске линейку.
Какаши хмыкнул, сунул книжку в карман и посмотрел на Саске.
— Ты вернулся, — сказал он. Не вопрос.
Саске не нашёлся с ответом. Какаши кивнул, как будто ответ всё-таки получил, и исчез — только листья закружились над подоконником.
К вечеру вернулась боль. Она приходила странно — не в плечо, а дальше, туда, где руки уже не было. Ныли пальцы, которых нет. Чесалась ладонь, которой нет. Саске лежал, стиснув зубы, и считал удары сердца, как учил когда-то Итачи, когда Саске был маленьким и боялся грозы. Считай, говорил брат. Гроза закончится раньше, чем ты дойдёшь до тысячи.
Он дошёл до трёхсот сорока, когда с соседней койки сказали:
— У меня тоже.
Саске повернул голову. В темноте лица Наруто почти не было видно, только светлые волосы на подушке и блеск глаз.
— Что — тоже.
— Пальцы болят. Которых нет. Особенно мизинец. Дурацкое чувство, да? Как будто рука обиделась, что её бросили, и теперь мстит.
— Это называется фантомная боль.
— Я знаю, как это называется, Сакура-тян объясняла. Я спрашиваю, дурацкое или нет.
Саске помолчал.
— Дурацкое.
— Вот. — Наруто, кажется, улыбнулся. — Слушай. А ты помнишь, как мы в первый раз... ну, в Академии. Когда меня толкнули, и я...
— Не напоминай.
— ...и я тебя поцеловал! — закончил Наруто с огромным удовольствием, и Саске швырнул бы в него подушкой, если бы мог дотянуться, не сорвав повязку. — Я тогда неделю рот полоскал. Ты, кстати, тоже, я видел.
— Я не полоскал.
— Полоскал. Из фонтанчика у входа. Сорок минут.
— Двадцать, — сказал Саске и сам не понял, как это вырвалось.
Наруто засмеялся — громко, захлёбываясь, так что застонал от боли в рёбрах и всё равно продолжал смеяться. И Саске, к собственному ужасу, почувствовал, как дрогнул уголок рта. Он отвернулся к стене, но было поздно.
— Видел! — сказал Наруто. — Я видел!
— Спи.
— Ты улыбнулся.
— Спи, придурок.
Они замолчали. За окном шумела Коноха — та, что заново отстраивалась после войны: где-то даже ночью стучали молотки, лаяла собака, по крышам кто-то пробежал легко, как бегают только шиноби. Саске слушал этот шум и думал о том, что ещё неделю назад собирался всё это сжечь. Казнить пятерых Каге, взвалить на себя ненависть всего мира, стать единственным злом, против которого объединятся остальные. Тогда это казалось ясным, почти красивым. Теперь, в темноте, под сопение Наруто, от того плана осталось то же, что от статуй в долине: груда камня, которую кому-то придётся разгребать.
— Когда меня выпустят, — сказал он, — я уйду.
Сопение прекратилось.
— Не так, как раньше, — добавил Саске, и это далось тяжелее, чем «спасибо». — Не сбегу. Пройдусь по миру. Посмотрю, что я натворил. Там, куда я заходил с Орочимару, с командой Така, с Акацуки. Хочу увидеть, как это выглядит, когда не смотришь сквозь ненависть.
Долго было тихо. Потом скрипнула кровать.
— Ты вернёшься? — спросил Наруто. Голос был совсем не тот, что днём. Без шуток. Двенадцатилетний голос.
Саске не знал. Честно не знал.
Он протянул правую руку в темноту, через узкий проход между койками, над тумбочкой с банками и бинтами. Рука повисла в воздухе. Он не понимал, зачем это делает, — просто нужно было что-то сделать, а слов не было.
Через секунду её нашла левая рука Наруто. Тёплая, шершавая, с мозолью на ребре ладони от тысяч брошенных кунаев. Пальцы сцепились неуклюже — правая с левой, как у двоих, которые пытаются сложить одну печать на двоих. Печать примирения, которую в Академии полагалось складывать после каждого спарринга: два пальца к двум пальцам. В первый раз они её так и не сложили. Саске отвернулся, Наруто показал язык, Ирука вздохнул.
Сейчас их пальцы сошлись сами. Без команды, без Ируки, без зрителей. Две руки, оставшиеся от двоих.
— Я тебя спрашиваю, — хрипло сказал Наруто. — Вернёшься?
— Кто-то же должен держать тебе миску, — ответил Саске. — Одной рукой ты рамен не доешь. Позорище.
Наруто фыркнул. Потом ещё раз. Потом рука в его руке задрожала, и Саске не стал проверять, от смеха или от чего-то другого. Он просто не отпускал.
Утром Сакура нашла их так — спящими, с руками, сцепленными над тумбочкой, и опрокинутой банкой мази на полу. Она постояла в дверях. Потом тихо подняла банку, поставила на место и вышла, не сказав ни слова, и только в коридоре прижала ладонь к губам.