Четыреста двенадцать дней

С того дня, когда Хината сказала Наруто, что любит его, прошло четыреста двенадцать дней, и за всё это время он ни разу об этом не заговорил. Она не считала специально. Просто так получилось. Сначала было понятно, почему. Пейн разрушил деревню до основания, и неделями все спали в палатках, ели из общих котлов и разбирали завалы, а Наруто носили на руках, и кто-то сочинил про него песню, которую дети распевали так фальшиво, что даже Шино однажды улыбнулся. Потом был Совет пяти Каге. Потом остров-черепаха, где Наруто прятали от войны, которая всё равно его нашла. Потом война. Потом Неджи. Хината стояла у мемориального камня с охапкой белых хризантем и никак не могла положить их. Если положить, это будет значить, что она пришла и ушла. А она ещё не была готова уйти. Над тренировочным полем висел ранний ноябрьский холод, трава поседела от инея, и пальцы в митенках уже не гнулись. Имя брата — двоюродного, но кто считал, — было выбито совсем недавно, знаки ещё светлые, с острыми краями. Хината провела по ним пальцем. Камень был ледяной. — Ли поклялся пробежать вокруг деревни тысячу кругов, если Гай-сэнсэй снова встанет на ноги, — сказала она вполголоса. — Бежит уже третью неделю. Гай-сэнсэй засекает время из кресла. Тентен говорит, что они оба сошли с ума, и каждое утро носит им завтрак на третье поле. Отец... отец учит Ханаби тому, чему учил бы тебя. Я иногда смотрю. Он стал мягче. Ты бы не поверил. Она замолчала. Были вещи, которые она приносила сюда каждую неделю и которые так и не выговорила вслух. Что Неджи погиб, закрывая собой Наруто. И её — потому что она бросилась первой, а он был быстрее. Что последнее, что он сказал, было про неё. Что всю жизнь она думала, будто брат её ненавидит, а он, оказывается, давно уже решил за неё умереть. Сзади хрустнула трава. Хината не обернулась. Бьякуган ей был не нужен: она узнала бы эти шаги и с закрытыми глазами, и под водой, и, наверное, во сне. Шаги, которые за все эти годы она запомнила лучше собственных, потому что следила за ними из-за деревьев, из-за углов, из-за школьных парт. — Хината, — сказал Наруто. — Наруто-кун. Он встал рядом. На нём была старая оранжевая куртка, и правый рукав висел пустой — нет, не пустой. Хината скосила глаза. Из рукава виднелись белые бинты, плотные, туго намотанные, как у мумии из исторических свитков. Новую руку для него сделала Цунаде-сама из клеток Первого Хокаге, и, по слухам, Наруто два дня отказывался на неё смотреть, а потом ещё неделю пытался есть ею рамен и ронял палочки. — Я тебя искал, — сказал он. — Киба сказал, ты здесь бываешь по четвергам. Акамару сказал. В смысле, Киба сказал, что Акамару сказал. — Он поморщился. — Короче, неважно. — Ты меня искал? — Ну да. Он смотрел на камень. На имя. Хината видела, как у него ходят желваки, — так бывало с ним, когда он хотел сказать что-то важное и боялся, что слова выйдут не те. Раньше она этого не замечала. Раньше она вообще мало что замечала, кроме того, как он улыбается. Хотя нет. Одно она запомнила навсегда. Экзамен на чунина, отборочные бои. Неджи тогда едва её не убил — на глазах у всех, у учителей, у половины деревни, — и, когда её уносили, Наруто опустился на колено, коснулся пальцами её крови на полу арены и сжал кулак. Поклялся этой кровью, что победит. Она узнала об этом только потом, от Шино, лёжа в больнице: он рассказал так обстоятельно, будто писал отчёт. И весь месяц до финала просыпалась по ночам, представляя себе эту сжатую руку. Он победил. Неджи после того боя стал другим — сначала чуть-чуть, потом всё больше, пока однажды не вышел утром во двор поместья и не предложил ей потренироваться вместе. Как брат. Впервые. — Я принёс, — сказал Наруто и вытащил из-за пазухи левой рукой что-то маленькое, смятое. Сушёный цветок. Жёлтый, неопределённый, похожий на одуванчик, который долго носили в кармане. — Он, наверное, решил бы, что это глупо. — Решил бы, — согласилась Хината. И вдруг рассмеялась — тихо, коротко, неожиданно для самой себя. — Он бы сказал, что у тебя нет никакого вкуса. — Он мне так и говорил! На экзамене на чунина, помнишь? Перед боем. «У тебя нет ни таланта, ни вкуса, ни шансов». Ну, про вкус он, может, не говорил. Но смотрел так, будто говорил. Она положила хризантемы. Он положил свой одуванчик сверху, прямо посередине, где он смотрелся совсем нелепо. Ни один из них не стал его поправлять. Они постояли молча. Над полем пролетела ворона, каркнула, села на один из трёх деревянных столбов — тех самых, к которым когда-то привязывали провинившихся генинов. Наруто посмотрел на столб с выражением человека, у которого с ним связаны личные счёты. — Хината, — сказал он снова. Голос стал другим. — Я должен извиниться. Она почувствовала, как сжимается всё внутри. Только не здесь, подумала она. Только не сейчас, не при Неджи. Если он скажет «прости, но», я не выдержу. Я выдержала Пейна, выдержала войну, выдержала, когда он, Неджи, упал на меня, — а этого не выдержу. — Тогда, — продолжал Наруто, глядя куда-то в сторону столбов. — Когда Пейн. Ты сказала мне... ну, ты сказала. И я ничего не ответил. Больше года. Я знаю. Сакура-тян мне каждый месяц напоминала, что я придурок. А я каждый месяц собирался, и каждый раз что-нибудь — то война, то Саске, то руку отрубили... — Наруто-кун, ты не должен... — Должен. — Он наконец повернулся к ней. Глаза у него были синие, как всегда, но смотрели не так, как раньше, — без привычного прищура, без защиты. — Я не отвечал не потому, что мне было всё равно. Я просто не понимал. Понимаешь? Меня всю жизнь никто... То есть люди меня любили потом. Когда я стал полезным. Когда я спас деревню, когда я победил. Это я понимаю. Это я заработал. А ты сказала, что ты всегда. С самого начала. Когда я ещё был тем, кому в магазине не продавали молоко. И я не знал, что с этим делать. Как будто мне отдали что-то, что я не заслужил, и я боялся это сломать. Хината молчала. Пальцы у неё совсем замёрзли. Она этого больше не чувствовала. — А потом, — сказал Наруто тише, — потом Неджи закрыл нас. Тебя и меня. И когда он умирал, он сказал мне, что твоя жизнь... что я должен... — Он запнулся, сглотнул. — Он сказал, что ты готова была умереть за меня. И что теперь моя очередь беречь то, что он берёг. Я тогда думал, это он про тебя как про свою семью. А потом много ночей думал. И понял, что он сказал это мне, а не Хиаши-сама, не Ханаби, не Ли. Мне. Ворона на столбе каркнула ещё раз и улетела. — Я не знаю, как правильно, — сказал Наруто. — Я никогда раньше этого не делал. Джирайя-сэнсэй учил меня многому, но тут, честно, от его советов только хуже. Так что я скажу как есть. Мне нравится, что ты всегда знаешь, когда я голодный. Мне нравится, что ты не боишься ничего, кроме того, чтобы со мной заговорить. Мне нравится, что ты встала перед Пейном. Это было самое глупое, что я видел. И самое... — Он махнул левой рукой, не найдя слова. — Я хочу ответить. Если ещё можно. Через четыреста дней. — Четыреста двенадцать, — сказала Хината. Он моргнул. — Ты считала? — Нет. — Она покраснела так, что заболели щёки. — То есть да. Немного. Наруто засмеялся. Смех был нервный, ломкий, он сам за ним не поспевал. А потом он сделал то, чего она от него никак не ожидала, — протянул ей правую руку. Ту, что в бинтах. — Сакура-тян говорит, этой рукой я пока почти ничего не чувствую, — сказал он. — Нервы ещё не приросли. Может, месяц, может, год. И я подумал, что хочу, чтобы первое, что она почувствует, было... ну. Если ты не против. Хината смотрела на белые бинты. Они пахли травяной мазью и немного раменом — этот запах от него никогда не уходил. Она сняла митенку. Пальцы были красные от холода и плохо слушались. Она вложила их в его ладонь, осторожно, как кладут птенца обратно в гнездо, и стала ждать. Сначала ничего не было. Наруто нахмурился, сосредоточенно, как на тренировке, глядя на их руки. Потом его брови медленно поползли вверх. — Холодно, — сказал он изумлённо. — Хината. У тебя пальцы холодные. Я чувствую. Она не смогла ответить. Она стояла у камня, где было выбито имя её брата, держала Наруто за руку и плакала — впервые за много месяцев без горечи, просто потому что слёзы были тёплые, а всё остальное холодное. Наруто растерялся. Потом неловко, одной рукой, стащил с шеи свой шарф — длинный, полосатый, связанный явно не им — и намотал ей на голову, вместе с волосами и половиной лица. — Вот, — сказал он. — Теперь не холодно. Пойдём есть рамен? Я угощаю. Только ты держи палочки. Я ещё не очень. Хината кивнула из-под шарфа. Шарф пах им — солнцем, улицей, чем-то пережаренным. Наверняка его связала Сакура или кто-то из старушек на рынке, которые после войны вдруг полюбили Наруто всей душой и закармливали его пирожками. Перед тем как уйти, она обернулась на камень. Жёлтый одуванчик лежал на белых хризантемах, кривой и нелепый, и ей показалось — только показалось — что Неджи бы сейчас вздохнул и отвернулся, чтобы никто не видел, как он улыбается.