Глава 1
В Конохе по-прежнему продавали данго с тремя шариками на палочке — розовым, белым и зелёным, — и Итачи заказал две порции, хотя есть не собирался. Он просто не смог пройти мимо.
Хозяйка лавки, полная женщина с полотенцем на плече, его не узнала. Конечно, не узнала. Соломенная шляпа с бахромой и колокольчиками, длинный чёрный плащ с красными облаками, застёгнутый до подбородка, — на такие в Конохе пока не научились оборачиваться. Через год научатся. Через несколько лет этим плащом будут пугать детей вместо сказок про они.
— Две порции, господин, — сказала она и поставила тарелку на скамью. — С вас сорок рё.
Он заплатил. Кисаме, сидевший рядом, хмыкнул, блеснув из-под шляпы острыми зубами.
— Сентиментальность, Итачи-сан? — спросил он вполголоса. — Мы вроде бы по делу пришли.
— Дело подождёт пять минут.
— Как скажешь.
Кисаме взял палочку со второй тарелки, понюхал, скривился и положил обратно. Самехада у него за спиной, замотанная в бинты, шевельнулась, будто ей тоже хотелось попробовать.
Итачи смотрел на улицу. Улица почти не изменилась. Тот же фонарь с облупленным иероглифом «огонь», та же лавка, где когда-то продавали веера с гербом Учиха, — только теперь там висели воздушные змеи. Старик, торговавший рыбой, сгорбился ещё сильнее. Мимо пробежали трое детей с деревянными кунаями, споря, кто будет Хокаге, а кто злым ниндзя из Тумана. Младший из них, в синей футболке, споткнулся прямо у лавки, и сердце Итачи на мгновение остановилось.
Не тот. Волосы светлые, нос курносый. Просто ребёнок.
Итачи взял палочку с данго и повертел её в пальцах. Есть он не будет. Последние месяцы еда не держалась в нём, как вода не держится в треснувшей чашке. Он сам не знал, сколько ему осталось. Знал только, что этого времени должно хватить.
Саске любил, когда Итачи брал его сюда после Академии. Садился на эту самую скамью, болтал ногами, которые не доставали до земли, и съедал свой зелёный шарик первым, потому что зелёный был самым невкусным, а самое вкусное, розовое, надо оставлять напоследок. Так он объяснял, с серьёзным лицом семилетнего стратега. Итачи кивал. Иногда отдавал ему свой розовый.
— Брат, — говорил Саске, — научи меня бросать сюрикены из-за спины. Как ты. Сегодня. Ты обещал.
И Итачи, уставший после миссии для АНБУ, после ночей в штабе, после взглядов отца, которые с каждым днём становились всё тяжелее, — Итачи подзывал его пальцем ближе, ещё ближе, и, когда Саске подавался вперёд, весь светясь от надежды, легонько стукал его двумя пальцами в лоб.
Прости, Саске. В другой раз.
Он говорил это так часто, что эти слова стали похожи на «спокойной ночи». Саске хватался за лоб, обижался, надувал щёки. А потом бежал за ним домой и всю дорогу рассказывал про Академию, про задание по истории, про девочку, которая ему писала записки, — Итачи уже не помнил, как её звали.
Другого раза не случилось. Был только один, последний, и о нём Итачи думать себе не позволял. Он научился этому в тринадцать: держать определённые комнаты в голове запертыми. Лунный свет над крышами квартала Учиха. Мамины руки. Отец, который сидел на полу спиной к двери и сказал, не оборачиваясь, что гордится им. Дальше дверь закрывалась. Дальше Итачи просто не заходил.
Он закашлялся, отвернувшись, прижал к губам платок. Когда убрал, на белой ткани было тёмное пятно. Кисаме посмотрел на платок, потом на него, и ничего не сказал. За это Итачи был ему благодарен — настолько, насколько вообще мог испытывать благодарность к человеку, который когда-то перебил собственный отряд по приказу своей деревни.
— Третий Хокаге умер, — сказал Кисаме, глядя на скалу с лицами. — Слышал, Орочимару постарался. Никогда его не любил.
— Я тоже.
— Тогда зачем мы здесь? Лидер хочет Девятихвостого. Мальчишка, говорят, ушёл из деревни с одним из Саннинов. Можно было бы перехватить их на дороге.
Итачи промолчал. Настоящую причину он не сказал бы Кисаме никогда. Третий Хокаге был единственным человеком в Конохе, который знал правду и дал ему слово: с Саске ничего не случится. Теперь старика не стало. Значит, кто-то должен был напомнить Данзо и старейшинам, что Итачи Учиха жив. Что он помнит уговор. Что если хоть один волос упадёт с головы его брата, он вернётся — и тогда секреты Конохи станут известны всем.
Для этого достаточно было просто показаться. Пройтись по главной улице. Купить данго.
На крыше напротив что-то сдвинулось. Итачи не повернул головы, но краем глаза уже отметил их: двое. Мужчина с сигаретой и женщина с алыми глазами. Сарутоби Асума и Юхи Куренай. Хорошие шиноби. Не настолько хорошие.
— О, — сказал Кисаме с удовольствием и положил ладонь на рукоять Самехады. — Нас заметили.
— Не здесь.
— Как скажешь, Итачи-сан. Хотя здесь было бы веселее.
Итачи встал. Положил палочку обратно на тарелку, рядом с нетронутой второй порцией. Хозяйка вышла из-за занавески и удивлённо посмотрела на полные тарелки.
— Господину не понравилось?
— Очень понравилось, — сказал Итачи. — Оставьте. Может быть, кто-нибудь придёт.
Дорога к реке шла мимо квартала Учиха. Итачи мог бы свернуть, обойти его по крышам, — Кисаме бы даже не заметил. Он не свернул.
Ворота стояли запертые, перетянутые старой верёвкой с бумажными печатями, которые давно выцвели под дождями. Над воротами по-прежнему висел герб — красно-белый веер, — только краска облезла, и белое стало серым. За забором виднелись крыши. На одной из них, той, что ближе к храму Нака, проросла молодая сосна. Через несколько лет она поднимет черепицу.
Здесь всё ещё жил один человек. Итачи знал это наверняка. Знал, в каком доме, на какой стороне спит, что ест по утрам — люди, которые передавали ему сведения, были дотошны. Знал, что Саске каждый вечер тренируется на старом поле за храмом, пока не начинают кровоточить ладони. Знал, что он почти ни с кем не разговаривает.
— Тут тихо, — заметил Кисаме, оглядываясь. — Как на кладбище.
— Это и есть кладбище, — сказал Итачи и пошёл дальше.
Бой у реки занял меньше четверти часа. Итачи потом почти не помнил его — помнил только запах мокрых камней и то, как Какаши Хатаке появился на поверхности воды в последний момент, закрыв собой товарищей, с открытым шаринганом Обито в левом глазу. Итачи когда-то служил под его началом в АНБУ. Какаши был одним из немногих, кого он уважал.
Он смотрел ему в глаза и думал: прости. Цукуёми. Семьдесят два часа в багровом мире, где луна никогда не садится, — и одна секунда снаружи. Какаши упал на колено, потом лицом в воду. Его подхватили. Итачи не стал добивать. Он и не собирался.
Подоспел Гай со своим нелепым приёмом, Кисаме зарычал, что их обложили, и они ушли. В гостинице маленького городка за рекой, в нескольких днях пути от Конохи, Итачи сел у окна и стал ждать.
Шёл мелкий дождь. Внизу, на улице, торговец закрывал ставни, по лужам шлёпала бездомная кошка. Кисаме развалился на футоне, положив Самехаду рядом, как другие кладут собаку.
— Этот Хатаке, — сказал он, глядя в потолок. — Крепкий. Я думал, он после твоей иллюзии не встанет.
— Встанет. Через несколько недель.
— Ты его пожалел.
— Он нам не нужен.
Кисаме рассмеялся — коротко, с присвистом сквозь зубы.
— Знаешь, Итачи-сан, за все годы я так и не понял, когда ты врёшь. Это даже обидно.
Итачи не ответил. Он смотрел, как капли сползают по стеклу, сливаются, ищут дорогу вниз. В детстве Саске устраивал из них гонки: выбирал одну себе, одну брату, и всегда болел за чужую, потому что свою, как он говорил, жалко.
Он ждал Наруто. Так он сказал Кисаме: где-то здесь ходит Джирайя, а при нём — джинчурики Девятихвостого. Джирайя неравнодушен к красивым женщинам; его отвлекут. Это была правда. Не вся.
На второй вечер они постучали в дверь комнаты на втором этаже. Мальчишка с Девятихвостым оказался шумным, светловолосым и смотрел на Итачи без страха — только с яростью, искренней, почти детской. Итачи разглядывал его внимательно, как разглядывают человека, которому однажды придётся что-то доверить. Седьмая команда, Какаши Хатаке, вечные драки на тренировочном поле — донесения не упускали ничего. Этот мальчик был другом Саске, хотя сам Саске вряд ли сказал бы это вслух. С такими друзьями не уходят в темноту одни. Итачи смотрел на него и чувствовал что-то, чему не сразу нашёл название. Потом нашёл. Облегчение.
— Вы кто такие? — выкрикнул Наруто. — Чего вам надо?
— Наруто-кун, — ровно сказал Итачи. — Тебе придётся пойти с нами.
А потом в коридоре послышались шаги.
Итачи узнал их раньше, чем услышал. Так узнают шаги в собственном доме: по ритму, по тому, на какую ногу человек ступает тяжелее. Шаги были быстрые, злые, они бежали — и остановились за углом. Дыхание — частое, сбитое. Мальчик бежал всю дорогу от Конохи, не останавливаясь.
Кисаме удивлённо поднял бровь.
— Итачи, — сказал голос из-за угла. Голос сломался на втором слоге: ему было двенадцать, и он никак не мог решить, детский он или уже нет.
Итачи не обернулся сразу. Он позволил себе ещё одну секунду. Всего одну. В эту секунду он снова сидел на скамье у лавки с данго, и на тарелке лежали три шарика — розовый, белый, зелёный, — и маленький Саске болтал ногами, не доставая до земли, и надо было только протянуть руку и отдать ему розовый.
Потом секунда закончилась.
Он поднял глаза на брата и сделал то лицо, которое Саске должен был ненавидеть всю жизнь. Получилось легко.
Это было хуже всего.