Глава 1
Он приходил в три ноль семь — каждую ночь, шестьдесят одну ночь подряд, — и Фейра уже начала подозревать, что он вампир, бухгалтер или и то и другое сразу.
Кофейня «Звездопад» стояла на набережной Сидры, в квартале, который местные звали Радугой из-за раскрашенных фасадов. Днем здесь толкались туристы и студенты художественной академии, а ночью оставались только таксисты, медсестры после смены, пара вечных поэтов в углу и Фейра — за стойкой, с кофемашиной, которая шипела, как обиженная кошка, и с маркером, которым она рисовала на стаканчиках.
Рисование на стаканчиках не входило в ее обязанности. Просто к половине третьего ночи у нее начинали чесаться пальцы, а альбом остался в общежитии вместе с недописанной курсовой. Таксистам она рисовала машины с крыльями. Медсестрам — маленьких сердитых ежей в шапочках. Поэтам — ничего, потому что поэты брали чайник ромашкового и сидели с ним по четыре часа.
А ему она рисовала летучих мышей.
Началось с того, что в первую ночь он вошел в длинном черном пальто, хотя на улице было плюс восемнадцать, оглядел зал так, будто прикидывал, не купить ли его целиком, и сказал:
— Черный. Самый крепкий, какой у вас есть. И без вот этого всего.
Он неопределенно повел рукой в сторону сиропов. Голос у него был низкий, бархатный, с ленивой хрипотцой, — голос человека, которому никогда в жизни не отказывали. Фейра посмотрела на его идеальную стрижку, на часы, которые стоили, вероятно, как год ее обучения, на фиолетовые, почти черные глаза — и нарисовала на стаканчике летучую мышь в пальто.
Он посмотрел на рисунок. Поднял бровь. Ушел без единого слова.
А на следующую ночь вернулся ровно в три ноль семь.
— Черный, — сказал он. — И можно мне ту же, но с зонтиком.
Так и повелось. Летучая мышь с зонтиком. Летучая мышь читает газету. Летучая мышь недовольна ценами на недвижимость. Летучая мышь в смокинге, потому что однажды он пришел в смокинге, с развязанной бабочкой и с таким усталым лицом, что Фейра чуть не спросила, все ли у него в порядке. Не спросила. Нарисовала мыши под глазами круги.
Он никогда не садился. Брал стаканчик, рассматривал рисунок — долго, внимательно, наклонив голову, — говорил «спасибо», оставлял на чай ровно столько, чтобы это было щедро, но не оскорбительно, и уходил вдоль реки в сторону моста. Она знала о нем две вещи: его звали Рис (так было написано на карте, которой он платил: «Рисанд Н.», и она решила, что «Н.» — это «невыносимый»), и он работал где-то на том берегу, где после полуночи светились вывески клубов. Самый большой из них назывался «Ночной двор». Фейра там ни разу не была. Вход стоил больше, чем она зарабатывала за смену.
— Он владелец, — сказала однажды Мор, ее сменщица, раскладывая круассаны на витрине. — Ну или совладелец. Я там была на дне рождения подруги. Он стоял на балконе и смотрел на зал так, словно все эти люди — его подданные. Жутко красивый. Жутко высокомерный.
— Значит, я угадала с вампиром, — сказала Фейра.
— А по-моему, ты ему нравишься.
— Ему нравятся летучие мыши.
Мор только загадочно улыбнулась и унесла поднос.
Иногда, когда в зале никого не было, кроме поэтов, Фейра пыталась представить, как он выглядит на том балконе: с бокалом, над толпой, под фиолетовым светом прожекторов. Получалось плохо. Тот Рис, которого она знала, стоял у ее стойки и полминуты разглядывал нарисованную мышь, слегка шевеля губами, будто читал стихи. Как-то раз он даже засмеялся — коротко, в кулак, — когда увидел мышь, которая пытается открыть зонтик против ветра. Этот смех Фейра потом неделю рисовала на полях конспектов, пока не поняла, что делает, и не захлопнула тетрадь.
На шестьдесят вторую ночь он не пришел.
Фейра не следила за часами. Совершенно. Она просто заметила, когда часы над дверью показали три ноль семь, потом три пятнадцать, потом три сорок. Она протерла стойку дважды. Перемыла чистые питчеры. Нарисовала на салфетке летучую мышь, потом смяла ее и выбросила. Потом достала из урны, разгладила и сунула в карман фартука, сама не понимая зачем.
В четыре двадцать дверь распахнулась так, что звякнул колокольчик, и вошли двое.
Первый был огромный — широкоплечий, темноволосый, в кожаной куртке, с разбитой бровью и улыбкой человека, который только что выиграл драку и очень этим доволен. Второй — чуть ниже, тише, в темно-сером пальто, с забинтованными руками и лицом, на котором ничего нельзя было прочитать. Он вошел так бесшумно, что Фейра заметила его, только когда он уже стоял у стойки.
— Ты Фейра, — сказал первый. Не спросил — сказал. — Летучие мыши.
— Э-э, — сказала Фейра. — Допустим.
— Кассиан. — Он протянул ей ладонь через стойку, огромную и в ссадинах. — Это Азриэль. Мы друзья Риса. Он сегодня не придет, у нас была… ну, скажем так, рабочая ситуация в клубе. Кое-кто перебрал и решил, что имеет право хватать барменшу. Мы объяснили, что не имеет.
— Он в порядке? — Слова вылетели раньше, чем Фейра успела их поймать.
Кассиан расплылся в такой широкой улыбке, что она немедленно пожалела о вопросе.
— О, он в полном порядке. Сидит в травмпункте с рассеченной губой и подозрением на сотрясение и бесится, потому что врачи не отпускают его до утра. А бесится он, — понизил голос Кассиан, наклонившись над стойкой, — потому что впервые за два месяца пропускает три ноль семь.
— Кас, — сказал Азриэль. Негромко, но с интонацией человека, который предупреждает в последний раз.
— Что? Он сам меня послал. Сказал: «Объясни ей, что я не просто так». Я объясняю.
Фейра переводила взгляд с одного на другого.
— Он ходит сюда за кофе, — сказала она осторожно. — У нас хороший кофе.
Азриэль впервые чуть заметно улыбнулся. Потом подошел к окну и показал на угол набережной, где стояла урна у фонаря.
— Он выливает его туда, — сказал он. — Каждую ночь. Не допивает и до половины. Рис не пьет кофе после полуночи, у него от этого бессонница. А стаканчики приносит в клуб. У него в кабинете на подоконнике их шестьдесят одна штука. Он их моет.
Фейра почувствовала, как у нее горят уши. Даже кончики, кажется.
— Шестьдесят одна, — повторила она.
— Я считал, — сказал Азриэль. — Я всегда считаю.
— Он сначала думал, ты над ним издеваешься, — радостно сообщил Кассиан. — Летучая мышь, понимаешь. А потом наша кузина Мор сказала ему, что ты рисуешь так всем, у кого лицо интересное. Он неделю ходил гордый, как будто ему орден дали.
— Мор? — Фейра медленно повернулась к двери в подсобку. — Моя Мор? Сменщица?
Из подсобки донеслось подозрительно громкое звяканье подносов и торопливые шаги.
— Предательница, — сказала Фейра в пустоту.
— Она всем нам кузина. — Кассиан пожал плечами. — Не в том смысле, в котором ты подумала. Долгая история. Ладно, нам пора. Ему еще нужно отчитаться. — Он хлопнул ладонью по стойке. — Два черных. С собой.
Фейра машинально сварила два кофе. Взяла маркер. Посмотрела на чистые стаканчики. Потом сунула руку в карман фартука, вынула мятую салфетку с летучей мышью и некоторое время смотрела на нее.
На первом стаканчике она нарисовала большую летучую мышь в кожаной куртке, с пластырем на брови. Кассиан захохотал так, что поэты в углу подняли головы. На втором — тень, тихую, со скрещенными лапками. Азриэль посмотрел, кивнул и бережно, обеими забинтованными руками, обхватил стаканчик.
— А третий? — спросил Кассиан.
— Третьего не было в заказе.
— Да брось. Мы же поедем к нему.
Фейра молча взяла третий стаканчик. Налила туда ромашкового чая — без кофеина, — и долго, тщательно, высунув кончик языка, рисовала. Летучую мышь с пластырем на губе. Сердитую, лохматую, совсем не высокомерную. Над ее головой — звезду. А под ней, мелко, своим неровным почерком, приписала: «Чай. Его можно допить. Смена заканчивается в шесть».
Она отдала стаканчик Азриэлю — почему-то показалось, что ему можно доверить. Тот прочитал надпись, и уголок его рта снова дрогнул.
— Доставлю, — сказал он.
Они ушли. Колокольчик звякнул, двое пошли по набережной, и большой, размахивая руками, явно что-то рассказывал маленькому, а маленький нес третий стаканчик так осторожно, будто это была бомба.
Мор вышла из подсобки только через десять минут, с виноватым лицом и двумя круассанами.
— Я тебя уволю, — сказала Фейра.
— Ты не можешь меня уволить. Ты бариста.
— Значит, найму кого-нибудь, чтобы тебя уволили.
Мор протянула ей круассан. Фейра взяла.
В пять пятьдесят восемь, когда небо над Сидрой из черного стало чернильно-синим, а потом серым, и Фейра уже снимала фартук, колокольчик звякнул снова. Рисанд стоял в дверях — без пальто, в мятой рубашке, с полоской пластыря на нижней губе и пустым стаканчиком в руке. Летучая мышь со звездой смотрела на нее с картона.
— Допил, — сказал он. Голос у него был хриплый, и ни капли бархата в нем не осталось. — Я подумал, что надо показать. Чтобы ты поверила.
Фейра посмотрела на стаканчик, на него, на часы над дверью.
— Ты рано, — сказала она. — Еще две минуты.
— Я подожду.
И он впервые за шестьдесят две ночи сел за столик у окна — и ждал, пока она пересчитывала кассу, совсем не похожий ни на вампира, ни на бухгалтера, а Мор за стойкой делала вид, что ничего не видит, и рисовала маркером на салфетке что-то, подозрительно похожее на двух летучих мышей.