Глава 1
В самую длинную ночь года Азриэль снова сидел на крыше, а внизу, за окнами городского дома, кто-то уронил поднос, и Мор завопила так, будто началась война.
Тени шевельнулись у его плеч. «Пирог, — прошептала одна. — Ягодный. Весь на ковре». Другая хихикнула — если тени вообще умеют хихикать. Азриэль не ответил. Он сидел у печной трубы, подтянув колено к груди, и смотрел, как над Веларисом медленно ползут облака, задевая брюхом шпили. Снег шел с полудня. Черепица под ним была скользкой и холодной, но он давно перестал замечать холод. В его детстве холод был единственным, что никто не мог отнять.
Внутри смеялись. Он различал голоса, как различал бы их сквозь стену в чужом замке: низкий раскатистый хохот Кассиана, звенящий — Мор, сухое ворчание Амрен, которая наверняка уже нашла самое теплое кресло и не уступит его до утра. Фейра что-то говорила, Рисанд отвечал ей тихо, и даже отсюда было слышно, что он улыбается.
Солнцестояние. Его семья. Комната, полная света и людей, которые любят его, — он знал это так же точно, как знал количество ступеней в любом подвале Двора кошмаров. И все равно каждый год, когда раздавали подарки и шум становился густым, как мед, он выходил на балкон, а оттуда — на крышу. Ненадолго. Только переждать.
Руки ныли. Они всегда ныли в мороз. Азриэль стянул перчатку и посмотрел на правую ладонь: бугристая кожа, глянцевые рубцы, пальцы, которые никогда не сгибались до конца. Лекари Ночного двора сделали все, что могли. Магия высших фэйри затягивает почти любые раны, но ожоги от горящего масла, оставленные на детских руках, оказались ей не по силам.
Он мог бы спуститься. Он знал, что его ждут: на каминной полке лежал сверток с его именем, перевязанный синей лентой, — он заметил его, когда пришел, и с тех пор старался не смотреть в ту сторону. Фейра наверняка выбирала подарок неделями. Мор наверняка подарит что-нибудь неприличное, чтобы он покраснел при всех, и все будут смеяться, и он тоже засмеется, потому что так надо. А потом будет стоять с этим свертком в руках, не зная, куда деть лицо.
Он помнил камеру. Не всю — память милосердно стерла дни, недели, годы, слепила их в одну темную массу. Но помнил окошко под потолком, полоску света, которая проползала по полу раз в сутки. Помнил, что разговаривал с тенями, потому что больше было не с кем, и однажды они ответили. Помнил лица единокровных братьев за решеткой — любопытные, как у детей, которые разглядывают жука перед тем, как оторвать ему лапки.
«Внизу, — шепнула тень, касаясь его виска. — Идет».
Азриэль не обернулся. Он слышал, как скрипнула балконная дверь, как тяжелые шаги прошли по перилам, как ударили крылья — один раз, лениво, ровно настолько, чтобы подняться на скат. Черепица застонала под весом.
— Знаешь, — сказал Кассиан, плюхаясь рядом и протягивая ему одну из двух дымящихся кружек, — когда я попросил тебя принести дров, я не имел в виду, что их надо искать на крыше.
— Я не обещал принести дров.
— Ты кивнул.
— Я кивнул тебе, а не дровам.
Кассиан фыркнул и отпил из своей кружки. Пахло горячим вином с гвоздикой и апельсиновой коркой. Азриэль обхватил кружку обеими ладонями, и жар пробрался сквозь рубцы в кости — больно и хорошо одновременно.
Они сидели молча. С Кассианом можно было молчать. Это было одно из первых, чему Азриэль научился в иллирийском лагере, куда его притащили, когда ему было одиннадцать, — полудикого, разучившегося говорить, с руками в бинтах. Остальные мальчишки обходили его стороной, потому что вокруг него сгущалась темнота и потому что он был бастардом лорда, и все знали, где отец продержал его одиннадцать лет. Кассиан тоже был бастардом. Он подошел к нему в первый же вечер, сел рядом у костра и не сказал ни слова. Просто сидел. А на следующий вечер принес лишнюю миску похлебки.
Только через много лет Азриэль узнал, что Кассиан в тот вечер сам остался без ужина. Он никогда об этом не говорил. Кассиан вообще редко говорил о том, что отдавал, — он просто отдавал, а потом громко шутил, чтобы никто не успел поблагодарить.
Третьим был Рис — высокородный мальчик, сын Верховного лорда и иллирийки, которого остальные ненавидели еще сильнее, чем двух бастардов вместе взятых. Втроем они дрались со всем лагерем. Втроем мерзли под одним одеялом в продуваемой палатке. Втроем выжили.
— Мор опять пытается убедить Амрен надеть красный бант, — сказал Кассиан. — Ставлю на то, что к полуночи у кого-нибудь будет откушено ухо.
— На ухо Мор.
— Принято. — Кассиан помолчал. Потом добавил, не глядя на него: — Фейра спрашивала, где ты.
Азриэль крепче сжал кружку.
— И что ты сказал?
— Что ты проверяешь периметр. Она сделала вид, что поверила. Она хорошая. — Кассиан повертел кружку в руках. — Аз, это не обязательно. Сидеть тут каждый год. Никто не обидится, если ты уйдешь раньше. Но никто и не будет смотреть косо, если ты просто… посидишь внизу в углу и помолчишь. Мы привыкли. Мы и тебя такого любим.
Тени у плеч Азриэля сжались и замерли. Он смотрел на облака, на крыши, на тусклые огни по берегам Сидры. Над рекой кто-то запустил фонарик — желтая точка поднималась все выше, пока не исчезла в снегу.
— Дело не в вас, — сказал он наконец. Слова приходилось вытаскивать, как занозы. — В комнате, где много света и все дарят друг другу подарки, я каждый раз вспоминаю, что в детстве смотрел на это сквозь решетку. У отца в замке тоже праздновали Солнцестояние. Я слышал музыку снизу. Я думал, если буду очень тихим, может быть, меня позовут. — Он помолчал. — Меня не позвали. Ни разу. И вот я сижу в доме, где меня зовут всегда, а тело все равно помнит, что надо сидеть тихо и ждать.
Кассиан ничего не ответил. Он только подвинулся ближе, так что их плечи соприкоснулись, и развернул крыло — огромное, перепончатое, теплое — над ними обоими, как навес. Снег мягко застучал по натянутой перепонке.
Под крылом было тесно и тепло. Пахло мокрой кожей, гвоздикой и дымом от каминной трубы. Внизу кто-то снова засмеялся, и на этот раз смех не царапнул его, а просто прошел мимо, как теплый воздух из открытой двери.
Азриэль закрыл глаза. Так же они сидели в лагере, когда ему исполнилось двенадцать. Он тогда даже не знал, что у него день рождения, — Кассиан где-то выведал. Подарил ему кусок сушеного яблока, завернутый в тряпицу. Это был первый подарок в жизни Азриэля. Он не съел его. Носил с собой три месяца, пока тряпица не истерлась до дыр.
Черепица снова застонала. Крылья ударили по воздуху — мягче, точнее, чем у Кассиана, — и с другой стороны от Азриэля опустился Рисанд. В парадном черном камзоле, с бокалом в руке и снегом в волосах.
— Чтобы вы знали, — сказал он, — внизу Мор только что торжественно объявила, что вы оба трусы, раз сбежали до раздачи подарков. Амрен ее поддержала. Фейра пытается сохранять нейтралитет, но, по-моему, проигрывает.
— А ты? — спросил Кассиан.
— А я сказал, что пойду вас пристыдить. — Рис сел, расправил над Азриэлем второе крыло, и теперь его закрывали с обеих сторон, как в той палатке, только палатка была из живых крыльев, а над ними сыпал снег. — Стыжу. Вам очень стыдно.
— Безумно, — сказал Кассиан.
Азриэль почувствовал, как что-то в груди, сжатое с самого утра, медленно отпускает. Не до конца. До конца не отпускало никогда. Но тени у его плеч расслабились и улеглись, как кошки у огня.
— Я принес тебе кое-что, — сказал Рис и вынул из-за пазухи маленький сверток. — Не хотел отдавать при всех. Решил, что тебе так будет проще.
Азриэль развернул бумагу. Внутри лежали перчатки — тонкие, из черной кожи, мягкой, как шелк. Он примерил правую. Пальцы скользнули внутрь легко, без привычного сопротивления, и только тогда он понял: перчатки были сшиты по его руке. По его настоящей руке, с рубцами, с суставами, которые не сгибались. Кто-то снял мерку тайком.
— Фейра нарисовала твои руки еще осенью, — тихо сказал Рис. — Я отнес рисунок перчаточнику в Радуге. Подумал, что зимой они тебе пригодятся.
Азриэль долго молчал. Потом надел вторую перчатку и сжал кулак — так плотно, как не сжимал давно. Кожа не давила.
— Спасибо, — сказал он.
— Пойдешь вниз? — спросил Кассиан.
Азриэль посмотрел на окна. В золотом прямоугольнике мелькнула Мор, размахивая красным бантом; за ней — Амрен с лицом существа, которое готовится к убийству. Фейра смеялась, прикрывая рот ладонью.
— Через минуту, — сказал он.
Они не торопили его. Сидели втроем под снегом, пока кружки не остыли, — так же, как сидели когда-то у чужого костра, когда у них не было ничего, кроме друг друга. А потом Азриэль поднялся первым и пошел вниз — к свету, к шуму, к людям, которые звали его всегда. Тени скользнули за ним, тихие и спокойные, и впервые за много лет ни одна из них не шептала ему о решетке.