Рисанд без короны

Рисанд не умел сидеть неподвижно, и Фейра поняла это на третьей минуте, когда он в четвертый раз тронул воротник рубашки. — Еще раз, и я нарисую тебя с рогами, — сказала она, не отрываясь от листа. — С рогами я буду выглядеть внушительнее. — Ты будешь выглядеть как бык на сельской ярмарке. Руки на колени, Верховный лорд. Он послушно положил руки на колени и улыбнулся той улыбкой, от которой у половины Велариса подкашивались ноги. Фейра вздохнула и отложила уголь. Студия в Радуге пахла льняным маслом, скипидаром и сырой штукатуркой. Зима в этом году пришла рано: Сидра у набережной затянулась тонкой серой коркой льда, и свет из высоких окон был холодным, рассеянным — самым честным светом для работы. Фейра выбрала его нарочно. В таком свете невозможно спрятаться. За последний месяц она написала их всех. Мор — запрокинувшую голову от хохота, с выбившейся из прически золотой прядью. Амрен — с серебряными браслетами и взглядом, от которого краска, казалось, высыхала быстрее. Кассиана, который просидел ровно семь минут, а потом заснул прямо в кресле, и Фейра дописала его спящим, с приоткрытым ртом, и он до сих пор грозился сжечь холст. Даже Азриэль согласился. Не на лицо — на руки. Она рисовала его шрамы так осторожно, словно они могли заболеть от кисти. Рисанда она не могла написать. Это злило ее сильнее, чем она признавалась даже себе. Она знала его лицо лучше собственного: каждую ресницу, крошечную родинку под левым ухом, то, как дергается уголок рта, когда он пытается не рассмеяться на заседании с послами. Она могла бы нарисовать его в темноте, на ощупь. И все же каждый раз, когда она садилась к мольберту, кисть начинала врать. Шесть холстов стояли у стены лицом вниз. Она не показывала их никому и надеялась, что он не заметит. Конечно, он заметил еще с порога. Он замечал все. — Можно? — спросил он теперь, кивнув в сторону стены. — Нет. — Фейра, дорогая. — Нет — значит нет. Он поднял ладони, сдаваясь, но через узы она почувствовала его любопытство — теплое, щекочущее, как перо за ухом. Она сжала губы и снова взялась за уголь. Начала с линии подбородка. Потом скулы. Потом глаза — и рука остановилась сама. Каждый раз на этом месте. Она могла нарисовать форму его глаз закрытыми. Могла смешать тот фиолетовый, почти черный, в котором дрожали звезды, — она подбирала его неделями, растирая лазурит с умброй. Но на листе раз за разом появлялся один и тот же взгляд: ленивый, насмешливый, чуть сверху вниз. Взгляд мужчины, который стоит рядом с троном Амаранты и пьет вино, пока у его ног кого-то ломают. Фейра отложила лист и молча пошла к стене. Перевернула первый холст. Второй. Третий. Расставила их в ряд и отошла назад, к окну, чтобы видеть все сразу. Рисанд долго смотрел. Шесть портретов, шесть разных фонов — ночное небо, балкон Дома Ветра, его кабинет, просто черная грунтовка. И шесть одинаковых лиц. Красивых. Безупречных. Мертвых. — Подгорье, — тихо сказал он. — Я не хотела. — Фейра обхватила себя руками. — Я сажусь писать тебя, а рука пишет его. Того, кем ты был там. Я знаю, что это маска, Рис. Я знаю, зачем ты ее носил. Но я не могу ее снять. Не на холсте. Он поднялся с табурета и подошел к портретам ближе. Наклонил голову, как делал, когда читал отчеты из Летнего двора, — внимательно и немного устало. — Ты не ошиблась, — сказал он наконец. — Ты пишешь то, что видишь. Просто я позирую. — Ты сидишь на табурете в рубашке, перепачканной моей охрой. — И все равно позирую. — Он повернулся к ней, и улыбка у него вышла кривой. — Пятьсот лет практики, любовь моя. Лицо само собирается, стоит кому-то посмотреть на меня долго и пристально. Даже тебе. Особенно тебе, когда в руках у тебя уголь, а значит, ты сохранишь то, что увидишь, навсегда. — Тогда почему ты согласился позировать? — Потому что ты попросила, — просто сказал он. — И потому что мне было интересно, что ты увидишь. Фейра смотрела на него и вдруг поняла, что он стоит у окна точно так же, как стоял на балконе Двора кошмаров, — спиной к свету, чтобы лицо оставалось в тени. Не нарочно. По привычке, которая въелась глубже нарочного. — Тогда не надо, чтобы я смотрела, — сказала она. — Покажи мне. — Что именно? — Что угодно. Того, кем ты был до того, как научился делать это лицо. Он помолчал. Потом медленно кивнул, сел обратно на табурет и закрыл глаза. Фейра почувствовала, как в ее разуме приоткрывается дверь — не та, черная, покрытая алмазной броней, которую он держал для всего мира, а маленькая, будто в кладовую старого дома. За ней был снег. Много снега, ослепительного, иллирийского, и ветер, пахнущий соснами и ледяным камнем. Небо над горами такое синее, что больно глазам. И мальчишка — тощий, черноволосый, с крыльями, которые были ему явно велики, — стоял на краю уступа и трясся. Не от холода. «Не смотри вниз, — сказала женщина рядом с ним, и Фейра поняла, что это его мать. Голос у нее был низкий, хрипловатый, с горским выговором. — Вниз смотрят те, кто собирается падать. Смотри туда, куда летишь». Мальчишка посмотрел на нее — и прыгнул. Он упал. Конечно, упал: крылья захлопали невпопад, его закрутило, и он рухнул в сугроб на склоне, подняв столб белой пыли. Фейра почувствовала все разом — удар, снег за шиворотом, ободранную ладонь. И то, что пришло после: смех. Он лежал на спине в сугробе и хохотал, захлебываясь, потому что пролетел целых десять футов, прежде чем упасть, а значит, полетит. Дверь мягко закрылась. Фейра открыла глаза и увидела, что Рисанд сидит на табурете, опустив плечи, и смотрит в пол. Между бровями залегла морщинка, которую она ни разу не рисовала, потому что ни разу ее не видела. Губы чуть приоткрыты. На скуле след охры, о котором он не знал. И глаза — она поймала их, пока он не поднял голову, — не насмешливые и не ленивые. Растерянные и очень молодые. Вот оно, подумала Фейра. Мальчишка, который однажды упал в снег и засмеялся. Верховный лорд, переживший Подгорье, мужчина, который пятьдесят лет прятал свой город под иллюзией, — все это наросло потом, слой за слоем. А он так и сидел внутри. Она не стала ничего говорить. Схватила чистый лист и начала рисовать так быстро, как не рисовала с тех пор, как выводила силуэты на стенах хижины Арчеронов огрызком угля из очага. Линия спины. Наклон головы. Рука, лежащая ладонью вверх на колене, — ладонь, которая когда-то была ободрана о наст. — Не двигайся, — шепнула она, когда он пошевелился. — Пожалуйста. И не смотри на меня. — Почему? — Потому что ты сразу соберешься. Он хмыкнул, но остался сидеть, отвернувшись к замерзшей реке. Фейра работала, пока свет в окнах не начал желтеть, пока уголь не стерся до огрызка, пока пальцы не стали черными до второй фаланги. Потом взяла кисть. Фиолетовый, который она так долго подбирала, не понадобился — в этом свете глаза у него были почти серыми, как зимнее небо над горами. Рисанд за все это время не сказал ни слова. Только однажды, когда за окном пролетела стайка снегирей, он проводил их взглядом, и Фейра торопливо поймала это движение — поворот шеи, приподнятый подбородок, — пока оно не исчезло. Когда она отступила наконец от мольберта, у нее ныла спина и горели плечи. — Иди сюда, — сказала она. Рисанд подошел и встал рядом. Смотрел долго, дольше, чем на все шесть портретов вместе. Фейра не трогала узы. Ей хватало того, что она видела краем глаза: он сглотнул. — Это я? — спросил он наконец. — Это ты, когда никто не смотрит. — Ты смотрела. — Я всегда смотрю, — сказала Фейра. — В этом вся беда с художниками. Он засмеялся — коротко, как будто его застали врасплох. Потом протянул руку, но не к холсту, а к ее лицу, и большим пальцем стер у нее со щеки угольную полосу. Сделал только хуже, судя по тому, как он прикусил губу. — Его нельзя вешать в доме, — сказал он. — Мор будет стоять перед ним часами и рыдать. Кассиан никогда не даст мне забыть. — Я и не собиралась. Он останется здесь. — Здесь? — В студии. Где его увижу только я. — Фейра пожала плечами. — Ну и ты, когда придешь позировать в следующий раз. — Будет следующий раз? — Я хочу написать того мальчишку в сугробе. Целиком. Со снегом. Рисанд ничего не ответил, только наклонился и поцеловал ее — медленно, пахнущий скипидаром и холодом от окна. Фейра вцепилась пальцами ему в рубашку и оставила на белой ткани два черных отпечатка. Перед тем как уйти, она перевернула холст и на обороте написала карандашом, мелко, в углу: «Рисанд. Без короны». К ужину в городском доме они опоздали. Кассиан посмотрел на Рисанда, на его рубашку, на угольный след на скуле, поднял бровь и открыл рот. — Ни слова, — сказал Рисанд и сел за стол, не вытирая лица. Он не стер его до самой ночи.