Глава 1
На шесть тысяч триста двенадцатой ступени Неста впервые за ночь перестала слышать, как ломается шея отца. Звук не исчез — он просто отступил куда-то за спину, туда, где оставались все пройденные пролеты, и теперь его заглушало ее собственное дыхание.
Шесть тысяч триста тринадцать. Шесть тысяч триста четырнадцать.
Лестница Дома Ветра уходила вниз сквозь скалу, как горло огромного зверя. Фонари в нишах загорались, когда она приближалась, и гасли за спиной — Дом всегда так делал, словно не хотел, чтобы она видела, сколько осталось позади. Камень под босыми ногами был холодным и гладким, истертым за столетия, хотя Неста готова была поклясться, что по этим ступеням никто, кроме нее, не ходил. Иллирийцам незачем. У иллирийцев есть крылья.
Она не стала обуваться. Проснулась в третьем часу от того же сна — поле битвы, грязь пополам с кровью, король Хиберна, легкое движение его рук, — и поняла, что если пролежит в кровати еще минуту, то начнет кричать. Поэтому встала, вышла из комнаты в ночной рубашке и шали, и Дом без единого скрипа открыл перед ней дверь на лестницу.
Шесть тысяч триста сорок.
Икры горели. Это было хорошо. Боль в мышцах была простой и понятной: вот ступень, вот нога, вот огонь в бедре. Она не требовала ничего объяснять. Не смотрела на Несту глазами Фейры — грустными, терпеливыми, невыносимыми. Не молчала, как Элейн, которая сажала луковицы в саду с таким лицом, будто хоронила кого-то каждый день заново.
Месяц назад Неста не могла пройти и двухсот ступеней. Она помнила тот первый раз: как села на сто восемьдесят шестой и рыдала от злости, и как Кассиан стоял тремя ступенями ниже, сложив крылья, и ничего не говорил. Потом сказал: «Завтра будет сто восемьдесят семь». Она бросила в него туфлей. Он поймал.
Где-то на шести с половиной тысячах она поскользнулась на влажной от сырости ступени и ударилась коленом о край. Боль вспыхнула белым, и Неста несколько секунд стояла на четвереньках, хватая ртом воздух. Потом поднялась. Посмотрела на ссадину, на тонкую полоску крови на ночной рубашке, и пошла дальше, чуть прихрамывая. Никто не видел. В этом и был смысл.
Семь тысяч.
Здесь лестница делала поворот, и в стене была узкая прорезь, сквозь которую тянуло ночным воздухом. Неста остановилась на миг, прижалась лбом к камню и вдохнула. Пахло рекой и чьим-то очагом, далеко внизу. Веларис спал. Веларис, у которого был Звездопад, и Радуга, и кондитерские на каждом углу, и который она так и не научилась любить, потому что любить его казалось предательством. Отец бы любил. Отец бы купил здесь лавку и торговал бы пряностями с южных островов, и смеялся бы, и раздавал бы долги, которых у него снова было бы много.
Он пришел за ними с кораблями. Он, который годами не мог встать с кресла у очага, пришел через море, чтобы спасти дочерей, — и она стояла и смотрела, как он умирает, и не успела сказать ему ни одного доброго слова. Ни одного за все те годы в хижине, когда она называла его трусом и калекой и считала каждую монету, которую он не принес.
Неста оттолкнулась от стены и пошла дальше. Быстрее.
Она вспомнила, как отец вырезал для нее деревянные фигурки — тогда, в хижине, когда у них не было денег даже на свечи. Маленькие, кривоватые, птицы и лисы. Он сидел у огня со своей больной ногой и строгал, а она смотрела на это с презрением, потому что фигурки нельзя было продать на рынке за хорошую цену. Одну, сову с отбитым ухом, он однажды молча поставил на подоконник у ее кровати. Неста выбросила ее в снег на следующее утро. Она до сих пор не знала, нашел ли он ее там.
Восемь тысяч. Девять тысяч. Колени начали дрожать, и она стиснула зубы и считала вслух, шепотом, чтобы не думать. Девять тысяч пятьсот. Девять тысяч восемьсот. Шаль сползла с плеча, она не стала ее поправлять.
Девять тысяч девятьсот девяносто девять.
Десять тысяч.
Внизу была небольшая площадка и тяжелая дверь на улицу. И на последней ступени, привалившись спиной к стене и вытянув длинные ноги, сидел Кассиан.
Неста замерла так резко, что чуть не упала.
Он не спал. Он смотрел на нее снизу вверх, и в свете единственного фонаря его лицо было спокойным, без обычной ухмылки. Крылья он подобрал, чтобы не мешали, и один сифон на тыльной стороне ладони тускло мерцал красным.
— Что ты здесь делаешь? — Голос вышел хриплым, сорванным от счета.
— Сижу.
— В четыре утра. На ступеньке.
— Дом разбудил меня. — Кассиан пожал плечами. — Он иногда так делает. Хлопает ставнями в моей комнате, пока я не встану. Я сначала думал, сквозняк. А потом понял, что он делает это, только когда ты выходишь на лестницу ночью.
Неста почувствовала, как к щекам приливает жар. Дом. Предатель. Она-то думала, что хотя бы у этих стен нет глаз, которые доносят.
— И давно ты так сидишь? — спросила она. — По ночам. Внизу.
Он помолчал, потом честно сказал:
— Это пятый раз.
— Пятый.
— Ты ни разу не дошла до конца. Обычно поворачиваешь где-то на восьми тысячах. Я слышу, как ты идешь обратно.
Она стояла над ним, вцепившись в шаль, босая, с растрепанными волосами, и ненавидела его. Ненавидела за то, что он видел. За то, что ничего не сказал. За то, что не прилетел за ней, не схватил, не потащил наверх, не сделал ничего из того, за что его можно было бы ударить.
— Если ты собираешься спросить, все ли со мной в порядке… — начала она.
— Не собираюсь.
— Тогда зачем ты здесь?
Кассиан посмотрел на тяжелую дверь, ведущую в город. На замок, который не был заперт.
— Чтобы ты не открывала ее одна, — сказал он. — Если захочешь выйти — выйдем вместе. Не захочешь — тоже ладно. Я просто хотел, чтобы внизу кто-то был.
Неста хотела ответить что-нибудь режущее. У нее всегда находились слова, острые и точные, как шпильки. Сейчас их не было. Ноги вдруг перестали ее держать, и она села — не рядом с ним, а на ступень выше, так, чтобы его голова была у ее колена и чтобы он не видел ее лица.
Камень под ней был холодным, и холод поднимался по спине вверх, к лопаткам. Она подтянула колени к груди и обхватила их руками. Ступни были в пыли и чуть сбиты на пальцах. Кассиан покосился на них, но ничего не сказал, только снял с себя куртку и, не оборачиваясь, протянул ей назад через плечо. Неста помедлила, потом взяла. Куртка пахла дымом, кожей и ветром.
Долго молчали. Где-то за дверью проехала телега, колеса простучали по брусчатке и затихли.
— Мне снится тот зал, — сказала она наконец. Слова царапали горло. — Каждую ночь. Не битва, не Котел. Только он. Как он бежит к нам через поле и тянет руки. А король… — Она не договорила.
Кассиан не обернулся. Только кивнул.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже там был.
— Ты не знаешь. Он был моим отцом. Я была с ним жестокой всю жизнь, а он все равно пришел.
— Может, поэтому и пришел, — тихо сказал Кассиан. — Не чтобы ты его простила. Чтобы ты знала, что он был готов.
Неста зажмурилась. Под веками жгло.
— Мать я почти не помню, — продолжил он после паузы, глядя в стену. — Меня забрали, когда я еле доставал ей до пояса. Помню только руки. Как она заплетала мне волосы перед тем, как пришли воины. Я потом лет двести думал: если бы я был сильнее, если бы не плакал, если бы что-нибудь… — Он хмыкнул. — Глупо, да? Мне было три.
— Не глупо.
— Вот и твое не глупо. Но от этого не легче лезть по ступенькам в четыре утра.
Неста открыла глаза. Его волосы, черные и спутанные, были совсем близко, у ее колена. Она вдруг заметила на шее у него свежую царапину — наверное, с тренировки, — и маленький шрам за ухом, которого раньше не видела.
— Обратно наверх десять тысяч, — сказала она.
— Могу отнести. Две минуты полета.
— Нет.
— Я так и думал. — Он поднялся, хрустнув коленями, и протянул ей руку. — Тогда пешком.
Она посмотрела на его ладонь — широкую, мозолистую, с красным камнем сифона — и не взяла ее. Встала сама, держась за стену. Ноги были ватными.
— Ты что, пойдешь со мной? Все десять тысяч?
— У меня на сегодня никаких планов, — сказал Кассиан. — Разве что Рис захочет, чтобы я кого-нибудь припугнул. Но это обычно после обеда.
Неста фыркнула. Звук получился неожиданно похожим на смех, и они оба сделали вид, что не заметили.
Она поднялась на первую ступень. Он — следом, на шаг позади, сложив крылья плотно, чтобы не задевать стены.
— Один, — сказала Неста.
Где-то на сотой ступени она поняла, что он считает вместе с ней — негромко, чуть отставая, сбиваясь на иллирийских числах и тут же поправляясь. На трехсотой она перестала его поправлять. На тысячной фонари впереди загорелись разом, до самого поворота, и больше не гасли за спиной.