Глава 1
Зрячей она знала Браавос по запаху рыбы и свежей краски с пристаней. Слепой узнала его заново, и первые недели никак не могла привыкнуть: теперь город пах солью, мокрым камнем и чужими руками, которые пролетали мимо ее лица, бросая или не бросая медяк в миску.
Она сидела на ступенях у моста, где канал Героев сворачивал к Пурпурной гавани. Как они выглядят, девочка не знала: сюда ее впервые привели уже слепой. Зато знала, что их девять, что седьмая выщерблена с левого края и что в полдень на них падает солнце, потому что камень под ладонями становится теплым, как спина спящей кошки.
Кошка. Когда-то давно, в другой жизни, была кошка. Черная, с драным ухом, в Красном замке. Девочка гонялась за ней по коридорам, потому что так велел учитель танцев. Девочка не помнит учителя танцев. Девочка никогда не была в Красном замке.
Был еще учитель, который говорил, что видеть — значит смотреть по-настоящему. Что глаза лгут, а уши, нос и кожа — нет. Он стоял на одной ноге, легкий, как цапля на пруду, и деревянный меч в его руке пел. Тогда она думала, что это просто красивые слова, которыми браавосцы прикрывают свою странность. Теперь, когда глаз не стало, она поняла, что он говорил всерьез. Каждый звук имеет форму. Каждый запах имеет направление. Тень от тела человека, стоящего рядом, ложится на кожу прохладой, даже если тени не видно.
Девочка не помнит этого учителя. Девочка не знает, жив ли он. Девочка не думает о том, как он стоял в коридоре с деревянным мечом против рыцарей в белых плащах и как она бежала, не оглядываясь, потому что он велел бежать.
По утрам она мыла тела в храме. Мертвых приносили ночью, тех, кто приходил к чаше сам и выпил, и тех, кого приносили другие. Она мыла их наощупь, теплой водой с уксусом, запоминая лица пальцами: впалые щеки, сломанный нос, старческую кожу, мягкую, как вареная груша. Потом другие уносили их вниз, туда, куда ей пока нельзя было ходить. После полудня ее выводили на мост, и она сидела до темноты.
— Подай слепой, — сказала она проходящим шагам, и шаги прошли.
Она научилась различать людей по звуку. Тяжелые сапоги с подковками — стража Морского начальника, у них не просят. Шарканье и стук посоха — старуха с рынка, она всегда дает рыбью голову, завернутую в лопух. Звон колокольчиков на щиколотках — куртизанка, иногда дает серебро, но только если день у нее был хороший. Шаги босиком, быстрые, легкие, почти неслышные, — это Бродяжка. От этих надо уходить.
Бродяжка пришла под вечер, когда солнце ушло с девятой ступени. Арья услышала ее за мгновение до удара, услышала, как воздух свистнул, рассеченный палкой, и вскинула свою палку, но не туда. Удар пришелся по ребрам. Она согнулась, и вторым ударом ее сбросило со ступеней на мостовую.
— Кто ты? — спросила Бродяжка. Голос у нее был ровный и скучный, будто она спрашивала цену на устриц.
— Никто.
— Лжешь.
Третий удар, по плечу. Арья перекатилась, вслепую ударила палкой туда, где только что был голос, и попала в пустоту. Бродяжка уже стояла в другом месте. Она смеялась без звука, Арья знала это: смех чувствуется кожей, как сквозняк.
Потом шаги ушли, и осталась только вода в канале, плеск о сваи, и чьи-то пьяные голоса на далеком мосту. Арья полежала на камнях, считая вдохи, пока боль в ребрах не стала обычной болью, к которой можно привыкнуть. Потом нащупала миску, подобрала рассыпанные медяки, сколько смогла найти, и вернулась на свою седьмую ступень.
Тогда он и сел рядом.
Она не услышала, как он подошел, и это напугало ее сильнее, чем Бродяжка. Просто вдруг слева возник запах — дегтя, мокрой шерсти, дешевого эля и чего-то еще, чего она не могла назвать, хотя знала. Мужчина тяжело опустился на ступень, так что камень под ней едва заметно дрогнул.
— Досталось тебе, малая, — сказал он.
Он сказал это на общем языке. Не на браавосском, не на ломаном купеческом наречии, на котором говорили в порту, а на настоящем общем, с тем медленным выговором, когда слова будто жуют, прежде чем отпустить. Так говорили конюхи. Так говорил Ходор, когда еще говорил что-то кроме своего имени. Так говорил отец.
Девочка не знает никакого отца.
— Подай слепой, — сказала она по-браавосски.
— Эх, — вздохнул мужчина. — Не понимаю я вашей тарабарщины. Ну на, держи. — Монета звякнула в миске. По звуку — не медь, что-то тяжелее. — Мы завтра уходим, так что не жалко. Три месяца тут торчали, ждали груз, а купцы ваши все торгуются, как бабы на базаре в Белой Гавани.
Белая Гавань. Арья вцепилась пальцами в край ступени. Пальцы нащупали ту самую выщербину, острую, холодную.
Мужчина продолжал говорить. Наверное, ему было все равно, понимает она или нет. Наверное, он три месяца не слышал родной речи и так соскучился, что готов был болтать даже с нищей слепой девчонкой. Он рассказывал, что у него дома жена и двое сыновей, что старший хочет податься в солдаты к лорду Мандерли, а он не пускает. Что на Севере неспокойно. Что Болтоны засели в Винтерфелле, будь они прокляты, и что лорд Мандерли кланяется им, а в порту говорят, будто он им пироги посылает, но никто не верит, что от души.
— Старков-то всех перебили, — сказал он и сплюнул в канал. — Сначала лорда Эддарда, в Королевской Гавани, потом молодого волка на свадьбе, вместе с матерью. Мальчишек маленьких Грейджой зарезал, а Винтерфелл сжег. Старшую дочку, говорят, Ланнистеры за карлика выдали. А про младшую никто ничего не знает. Сгинула. Девка была дикая, говорят, все с мальчишками бегала, с мечом. Может, и к лучшему, что сгинула. Чем к Болтонам в руки.
Арья не дышала. Нельзя было дышать, потому что если вдохнуть, то следом что-нибудь вырвется наружу, крик или имя, и тогда все кончено, все месяцы в Доме Черного и Белого, вода из чаши, камень под коленями, его голос: «Девочка должна стать никем».
Она начала про себя молитву — единственную, которую так и не смогла забыть. Серсея. Уолдер Фрей. Гора. Имена шли одно за другим, твердые, круглые, как камешки на дне ручья, и она перебирала их, пока сердце не перестало колотиться в горле.
— Ну, бывай, малая, — сказал мужчина и поднялся. Ступень снова дрогнула. — Береги себя.
Он ушел. Она слушала его шаги, пока их не съел шум воды и голоса с моста, и даже потом еще слушала. Монета в миске оказалась серебряным оленем. Вестеросским. Она провела пальцем по выпуклым рогам коронованного оленя и вспомнила короля, которого когда-то видела живым — толстым, пьяным, хохочущим. Потом сунула монету за щеку, чтобы никто не отнял по дороге.
Девочка ничего не почувствовала. Девочка подобрала посох и миску и пошла к Дому Черного и Белого, считая шаги, повороты, мосты.
Но на третьем мосту, где пахнет жареными каштанами, она остановилась.
Ветер был с моря. Холодный, северный, необычный для этого времени года. Он принес с собой соль, и водоросли, и деготь, и еще тот запах, который она не могла назвать на ступенях. Теперь смогла. Так пахнет сосновая смола, когда ее растапливают для лодок. Так пахли верфи Белой Гавани, где она никогда не была. Так пахли сосны в Волчьем лесу, где она была тысячу раз.
Так пахнет дом.
Она стояла на мосту, и мимо проходили люди, и кто-то задел ее плечом и выругался, и где-то пели браавосскую песню про девушку и браавосского задиру, и все это было неважно. Важен был только ветер. Он шел оттуда, где стоял Винтерфелл, сожженный, пустой, с Болтонами в главном чертоге. Оттуда, где лежали кости Робба, или не лежали, она не знала. Где старшая сестра, которую она никогда не любила так, как следовало, жила замужем за карликом, если еще жила.
Девочка не знает никакой сестры.
Арья вытерла лицо рукавом. Рукав был мокрый, но это, наверное, от морских брызг.
В Доме Черного и Белого пахло ладаном и стоячей водой. Добрый человек ждал ее у чаши, она узнала его по дыханию, ровному, почти беззвучному, и по тому, как его присутствие делало воздух в храме чуть плотнее.
— Кто ты? — спросил он.
— Никто, — ответила она.
— Девочка была сегодня на мосту. Девочка слышала чужеземную речь. Что она почувствовала?
Ей хотелось сказать: ничего. Это было бы правильно. Это было бы то, чего от нее ждут. Но она знала, что он узнает ложь, как узнавал всегда, и что за ложь придется снова пить из чаши, снова сидеть на ступенях, снова ждать удара палкой из темноты.
— Девочка почувствовала ветер, — сказала она медленно. — Он был холодный.
Молчание тянулось долго. Где-то в глубине храма капала вода.
— Холодный, — повторил он. В его голосе появилось что-то, чего она раньше не слышала. Может быть, любопытство. — Иди спать, девочка.
Она пошла. Поднялась по лестнице, сто двадцать две ступени, мимо ниш со статуями чужих богов, в свою каморку под самой крышей. Легла на тюфяк. Под тюфяком, она знала, ничего не было: Иглу она давно спрятала в другом месте, у причала, под камнем, о котором не знал никто.
Монета все еще была у нее за щекой. Девочка вынула ее, мокрую и теплую, и зажала в кулаке.
Потом шепотом, одними губами, чтобы не услышал ни Многоликий бог, ни Бродяжка за стеной, ни добрый человек внизу у чаши, она назвала имена. Все до одного. А в самом конце, после Горы и Илина Пейна, тихо-тихо, так, что и сама едва расслышала, она добавила еще одно, которого в списке никогда не было.
— Арья Старк, — сказала она темноте. — Из Винтерфелла.
И темнота, пахнущая ладаном и соснами, промолчала.