Глава 1
Джейме оседлал коня в темноте, на ощупь, потому что не хотел зажигать фонарь и будить конюшенных мальчишек. Одной рукой это получалось медленно. Подпруга дважды выскальзывала из пальцев, и он дважды выругался сквозь зубы, а потом прижался лбом к теплому лошадиному боку и стоял так, слушая, как за стенами конюшни воет ветер над Винтерфеллом.
Он все решил еще вечером, когда ворон принес весть о Миссандее и о драконе, которого сбили над водой у Драконьего Камня. Решил и ничем себя не выдал: досидел ужин до конца, пил, даже отвечал на шутки, а Бриенна сидела рядом и улыбалась так, как улыбалась только последние дни, — неуклюже, будто ее лицо еще училось этому движению.
Серсея будет драться до конца. Серсея не сдастся, даже когда драконы будут висеть над Красным замком. А в Красном замке тысячи людей, и в Королевской Гавани сотни тысяч, и если кто-то может ее остановить или хотя бы быть рядом, когда все рухнет, то это он. Это всегда был он. Они пришли в мир вместе. Он думал, что они и уйти должны вместе.
Он думал так всю жизнь. Это было удобно: не нужно было думать о чем-то другом.
Он оставил ее спящей. Это было труднее, чем он ожидал. Бриенна спала на боку, подтянув колени, как ребенок, и одна ее рука свисала с кровати, касаясь пальцами пола. Во сне лицо у нее разглаживалось, становилось моложе, и светлые ресницы чуть подрагивали, будто ей что-то снилось. Он стоял над ней долго, слишком долго для человека, который принял решение. Потом поправил на ее плече одеяло, подобрал свои сапоги и вышел босиком, чтобы не стучать каблуками по каменному полу.
Пять ночей. Столько у них было. Пять ночей в комнате с узким окном, где пахло воском и мокрой шерстью, где она смеялась, когда он путался в завязках ее рубашки одной рукой, и злилась, когда он пытался делать вид, что ему не больно опираться на культю. Пять ночей, когда он засыпал, не думая ни о Королевской Гавани, ни о сестре, ни о том, кем его называют в семи королевствах. Он никогда в жизни не спал так крепко.
Может быть, поэтому и нужно было уехать сейчас. Пока он не привык спать спокойно.
Ворота конюшни скрипнули.
Джейме не обернулся. Он знал этот шаг: тяжелый, ровный, на полстопы шире, чем у большинства мужчин. Знал так же хорошо, как когда-то знал звон собственного меча.
— Ты уезжаешь, — сказала Бриенна.
Это не было вопросом. Он затянул подпругу и только тогда повернулся. Она стояла в проеме, в одной рубашке и наброшенном на плечи плаще, босая — на соломе, в мороз. Волосы растрепаны. В руке свеча, огонек которой метался на сквозняке, и лицо ее в этом свете было резким, голым, без доспеха.
— Иди спать, — сказал он. — Замерзнешь.
— Ты уезжаешь к ней.
— Бриенна.
— Скажи это. — Голос у нее дрогнул, и она сжала губы, и он увидел, как сильно она злится на себя за эту дрожь. — Ты хотя бы скажи это вслух. Ты мне должен.
Он посмотрел на нее и вдруг понял, что именно это и собирался сделать: уехать, ничего не сказав. Оставить ее проснуться в пустой постели и узнать от конюха. Он так и не научился прощаться. Все, с кем он прощался, умирали, или он хотел, чтобы они умерли, или они хотели, чтобы умер он.
— Она моя сестра, — сказал Джейме. — Она носит ребенка. Она одна, Бриенна. Все, кто был рядом с ней, ушли или погибли. Если ее не остановить, она сожжет город вместе с собой. Я ее знаю. Я единственный, кто ее знает.
— Ты думаешь, она тебя послушает?
— Нет, — сказал он честно. — Но я должен быть там.
— Почему?
Он открыл рот и закрыл. Странно: всю жизнь у него был ответ на этот вопрос, а сейчас он не мог вспомнить, какой.
Бриенна шагнула внутрь, поставила свечу на перевернутое ведро. Подошла ближе. Он видел, как у нее покраснели от холода пальцы ног, как вздымается грудь под рубашкой.
— Ты не такой, как она, — сказала она тихо. — Я видела тебя в Харренхолле. Ты рассказал мне про Эйриса, про дикий огонь, про то, как спас этот город, а все назвали тебя Цареубийцей. Ты прыгнул за мной в яму с медведем, без меча, с одной рукой. Ты пришел сюда, на Север, один, когда все вокруг ждали, что ты умрешь. Ты посвятил меня в рыцари. Ты хороший человек, Джейме.
Он рассмеялся. Звук вышел скверный, ломкий.
— Я столкнул ребенка с башни, — сказал он. — Он сейчас сидит в богороще и смотрит на меня глазами ворона. Я жил с собственной сестрой, как с женой, и мне не было стыдно. Я убил бы всех в этом замке, если бы она приказала. Ты не знаешь, кто я.
— Я знаю, — ответила Бриенна. — Я знаю, кто ты сейчас. Я не знаю того, о ком ты говоришь. Он, может, и был. Но его нет в этой конюшне.
Ветер ударил в стену, и с балки посыпалась сенная труха. Конь переступил копытами и фыркнул. Джейме стоял, держась единственной рукой за луку седла, и чувствовал, как под пальцами дрожит кожа, хотя это, наверное, дрожали пальцы.
Он подумал о Серсее. О ее золотых волосах, остриженных после искупления, о ее лице в зеркале, о том, как она смотрела на него, когда он сказал, что поедет на Север. Как будто он был вещью, которая вдруг перестала служить. Он вспомнил, как Гора стоял у нее за плечом. Как она ни разу не спросила, что стало с его рукой.
Он подумал о том, что ехать до Королевской Гавани почти месяц. Что он прибудет, когда все будет решено без него. Что, может быть, он нужен только самому себе — той версии себя, которая без Серсеи не знает, кто она такая.
— Если я останусь, — сказал он медленно, — и она умрет, я никогда себе этого не прощу.
— Да, — сказала Бриенна. — Наверное.
— А если поеду?
Она не ответила. Только посмотрела на него, и в этом взгляде было все: Харренхолл, медвежья яма, Риверран, кровь на снегу перед стенами Винтерфелла, длинная ночь, когда мертвые шли на них волной и он отыскивал ее глазами каждую минуту, пока они рубились на стенах спиной к спине. Утро, когда они оба остались живы, и он сел на камни рядом с ней и не смог сказать ни слова, только взял ее за руку, всю в крови и копоти, и держал, пока солнце не поднялось.
— Если ты поедешь, — сказала она наконец, — я не стану тебя держать. Я никогда тебя не держала. Ты знаешь.
Он знал. В этом было все дело. Серсея держала его всю жизнь, держала крепко, когтями, и он принимал это за любовь, потому что ничего другого не знал. А Бриенна стояла босая на соломе и держала только свечу.
Джейме медленно разжал пальцы на луке седла.
Он отстегнул подпругу. Возился долго, левой рукой, неловко, и Бриенна молча шагнула к нему и помогла, не говоря ни слова, ее большие руки рядом с его рукой. Вместе они сняли седло и повесили на крюк. Конь посмотрел на них с обидой, словно его обманули, и отвернулся к кормушке.
— Ты уверен? — спросила Бриенна. Она стояла очень близко. Он видел снежинки, тающие в ее волосах, набившиеся через щели в крыше.
— Нет, — сказал Джейме. — Я ни в чем не уверен. Я впервые в жизни не уверен ни в чем. Это ужасно.
Она коротко засмеялась, почти всхлипнула.
— Завтра утром, — сказал он, — я пойду к леди Сансе. Ворон долетит до Сноу и королевы быстрее любого всадника. Пусть знают все, что знаю я. Где Серсея держит золото, сколько у нее людей, сколько из них уйдут, если увидят дракона над стенами. Чем можно перекупить Золотую роту и почему она продастся. Скажу, что в Красном замке есть ход под стеной, у самой воды, по нему Тирион когда-то бежал. Может, этого хватит, чтобы город не сгорел. Может, нет. — Он помолчал. — А потом я попрошу их об одном. Если ее возьмут живой, пусть меня пустят к ней. Не спасти. Просто поговорить.
— Тебе не позволят.
— Может быть. Тогда я попрошу тебя поехать со мной и стоять рядом, пока мне будут отказывать. У тебя очень убедительное лицо, когда ты злишься.
Бриенна взяла его за запястье, за то, на котором больше не было руки, и не отпустила. Ее пальцы были ледяными.
— Пойдем, — сказала она. — Пока я не отморозила ноги и ты не начал над этим шутить.
— Я бы никогда не стал.
— Стал бы.
— Стал бы, — согласился Джейме.
Он задул свечу. В темноте конюшни было слышно только дыхание лошадей и ветер, но он больше не прислушивался к ветру. Они вышли во двор, и снег хрустел под его сапогами и под ее босыми ступнями, пока он, выругавшись, не подхватил ее на руки — одной рукой и плечом, неловко, как мешок с мукой, — и она возмущенно ударила его по спине и не стала вырываться.
На стене часовой в меховом плаще проводил их взглядом и отвернулся, как подобает часовому, который ничего не видел.
Утром Джейме Ланнистер стоял в горнице перед Сансой Старк и диктовал мейстеру Волкану письмо для Джона Сноу и Дейенерис Таргариен — все, что знал о своей сестре. Голос у него был ровный. Только один раз, когда он описывал покои королевы и потайную дверь за гобеленом, он запнулся и умолк, и тогда Бриенна, стоявшая у стены в полном доспехе, сделала шаг вперед, совсем маленький, и встала так, чтобы он видел ее краем глаза.
Он договорил.