Здесь всегда зима

Санса Старк приехала к Стене без знамен, и часовой на воротах Черного замка долго отказывался ее впускать. Королевы так не ездят, сказал он: шесть всадников, ни одного герольда, а плащ у нее такой, что впору отдать в штопку. — Королевы ездят как им угодно, — ответила она и сняла капюшон. Часовому было лет пятнадцать. По выговору — откуда-то из-под Белой Гавани. Лицо у него стало белым, как наледь на зубцах, и ворота открылись без единого слова. Санса въехала во двор, где когда-то, если верить рассказам, повесили людей, убивших Джона, и где теперь на веревках сушились волчьи шкуры и чьи-то шерстяные штаны. Джона не было. Ей сказали об этом сразу и виновато, словно речь шла о недосмотре кухни: лорд-командующий... нет, простите, ваша милость, он велел так себя не звать, просто Сноу... ушел за Стену три дня назад, с вольным народом. Тормунд позвал его посмотреть, где встали на зимовку олени. Вернется к новой луне. Может, раньше. — Я подожду, — сказала Санса. Ее поселили в башне, которую здесь по привычке называли Королевской, хотя из королей в ней жил только Станнис, да и тот недолго. Принесли кипятка, черствого хлеба и похлебку с бараньим жиром. Она съела все до последней ложки: за два года правления она научилась не отказываться от горячего, когда его дают. Потом села у бойницы и смотрела на север, где за белой пустошью начинался лес, такой темный, будто его нарисовали углем. В последний раз она видела Джона на пристани в Королевской Гавани. Он стоял в черном, с отросшей бородой, и обнимал ее так, будто запоминал. Она тогда сказала: «Я бы хотела, чтобы ты был с нами». Он ответил: «Я буду». Это была ложь, и они оба это знали, и все равно ей стало легче. С тех пор она писала ему каждые две луны. Короткие письма, деловые. О зерне, которое пришлось закупать в Долине. О лорде Гловере, который снова требует ее руки для своего племянника и обижается, когда ему отвечают молчанием. О Бране, которого теперь все звали королем и никто, кроме нее, — братом. Джон отвечал реже и короче. «Здесь все хорошо. Призрак растолстел. Тормунд передает тебе поклон, но я не стану пересказывать, какими словами». Она хранила эти письма в ларце из чардрева, вместе с маминым гребнем. Никому не показывала. Три дня она прожила в Черном замке так, как живут гости, которым нечем себя занять. Утром поднималась на Стену в железной клетке подъемника, которая скрипела и раскачивалась на ветру так, что ее люди бледнели, а она стояла, держась за прут, и не позволяла себе зажмуриться. Наверху ветер резал щеки, и в нем не было ничего, кроме снега и тишины. Ни звука, ни дыма, ни птицы. Она шла вдоль зубцов на запад, пока не немели пальцы в перчатках, а потом поворачивала назад. Братья Дозора, а их осталось не больше сотни, смотрели на нее с любопытством и опаской. Старый стюард с одной рукой рассказал ей, как Джон в первую зиму после возвращения сам чинил крышу в оружейной, потому что никто не умел. Повар, одноглазый и толстый, сообщил, что Сноу не ест репу и что это единственный его недостаток. Мальчишка-часовой каждое утро краснел и кланялся ей так низко, что однажды чуть не упал со ступенек. На третий вечер она зашла в его покои. Дверь была не заперта: здесь никто не запирал дверей. Узкая кровать, сундук, стол с картами земель за Стеной, на которых его рукой были отмечены стоянки вольного народа. На стене висел Длинный Коготь в ножнах, а рядом, на гвозде, — ее последнее письмо, развернутое и, судя по сгибам, перечитанное много раз. Санса постояла, глядя на собственный почерк, и ушла, ничего не тронув. На четвертый день, под вечер, со стены затрубили один раз — свои. Санса вышла во двор без плаща, потом вернулась за ним, разозлившись на себя, и все-таки успела к подъемнику раньше, чем решетку подняли. Первым вошел Призрак. Белый, огромный, с инеем на загривке, он прошел мимо всех и уткнулся лбом ей в живот, как делала когда-то Леди, ее собственная волчица, которой давно нет. Санса запустила пальцы в его мех и не сразу смогла поднять глаза. А когда подняла, Джон стоял в десяти шагах и смотрел на нее так, словно она была одним из тех видений, что являются за Стеной замерзающим людям. — Санса, — сказал он. — Ты похудел. — Ты приехала сказать мне, что я похудел? — Нет, — ответила она. — Но начать с чего-то было нужно. Он засмеялся. Она не слышала его смеха с тех пор, как они были детьми и Робб столкнул его в пруд у богорощи, а Джон, падая, утянул брата за собой. Ужинали в старой трапезной, вдвоем, если не считать волка под столом и Тормунда, который заглянул, оглядел их, хмыкнул в бороду и ушел, громко объявив, что у него дела в другом месте, где-нибудь подальше. Джон проводил его взглядом и покачал головой. — Он думает, ты приехала меня забрать. — А ты что думаешь? Джон долго крутил в руках кружку с горячим вином. Пальцы у него были в мелких шрамах, обветренные, костяшки красные. — Думаю, что тебе сейчас нельзя уезжать из Винтерфелла так надолго. Думаю, лорды скажут, что королева бросила Север ради бастарда-изменника. — Ты больше не бастард. — Об этом знают несколько человек, и один из них сидит на троне и смотрит глазами ворон, — сказал он. — Для остальных я тот, кто убил королеву. Не надо, Санса. Я видел, как ты вела их, когда никто не верил, что ты удержишь Винтерфелл. Не трать это на меня. Она положила ладони на стол. Стол был старый, изрезанный ножами нескольких поколений братьев Ночного Дозора. Кто-то вырезал на нем лютоволка, грубо, неумело, и Санса узнала эту кривую лапу. Джону было четырнадцать, когда он ушел на Стену. Она тогда даже не вышла его проводить. — Я приехала не забирать тебя, — сказала она. — Я знаю приговор. Я сама согласилась с ним вместе с остальными лордами, помнишь? Я приехала, потому что мне не с кем спорить. Он поднял голову. — Лорды соглашаются со мной, когда я смотрю на них, а потом пишут жалобы в Королевскую Гавань. Мейстер Волкан говорит, что я правлю мудро. Бриенна пишет из Королевской Гавани, что я правлю мудро. Арья не пишет вовсе, она где-то за Закатным морем, и, если честно, я ей завидую. — Санса перевела дух. — Ты единственный, кто говорил мне, что я неправа. Даже когда я была права. Особенно тогда. — Это был не самый приятный навык. — Мне его не хватает. Призрак под столом вздохнул и переложил голову ей на ногу. Тепло его морды просочилось сквозь шерсть платья. Джон молчал. Потом встал, обошел стол, сел рядом с ней на лавку — не напротив, рядом, так, что их плечи соприкоснулись. От него пахло дымом, оленьей шкурой и снегом. — Ладно, — сказал он. — Тогда давай. С чего ты неправа на этот раз? Она рассказала ему о Гловере и его племяннике. О том, что Мандерли хотят построить новые причалы, а денег нет. О том, что в Последнем Очаге болеют дети и мейстер оттуда пишет страшные письма, а она не знает, чем помочь, кроме как отправить туда зерно, которого и так мало. Он слушал, хмурился, задавал вопросы, на которые она не знала ответа, и дважды сказал: «Нет, это глупо», — и оба раза оказался прав. Свечи прогорели до половины, потом почти до конца. Где-то на стене перекликались часовые. — Ты не выйдешь за племянника Гловера, — сказал он наконец. — Нет. Я ни за кого не выйду. — Хорошо. Она посмотрела на него. Он не отвел взгляд, только чуть сжал губы, словно уже пожалел о сказанном и решил, что поздно. — Хорошо, — повторила Санса тише. Больше они об этом не говорили. Есть вещи, которые на Севере не произносят вслух, потому что слова на морозе твердеют и потом их уже не забрать назад. Она знала, кем он ей приходится по крови: двоюродным братом, сыном тети, которую она никогда не видела. Знала, как об этом говорят на юге, где Таргариены веками женились на сестрах, и как говорят дома, где за такое плевали вслед. Знала, что он изгнан и останется изгнан, пока жив король, а король, вероятно, переживет их всех. И знала, что ей две недели дороги по снегу обратно и полный двор лордов, которые ждут, когда она ошибется. Но его плечо было рядом, и она его не убирала. Утром она собралась уезжать. Ее люди седлали лошадей во дворе, над Стеной поднималось бледное солнце, лед на ней светился синим изнутри, как всегда бывает в ясные дни. Джон спустился проводить. Призрак ходил кругами вокруг ее кобылы, и та прижимала уши. Санса вынула из седельной сумки сверток и протянула ему. — Твой старый плащ совсем протерся, — сказала она. — Я видела вчера. Он развернул. Черная шерсть, плотная, двойная. На плечах — мех, серый, с проседью. А на застежке, там, где у братьев Дозора не бывает никаких знаков, она вышила маленького белого волка с красными глазами. Нитками, а не серебром, чтобы никто не мог сказать, что это герб. — Санса. — Это не герб, — сказала она быстро. — Это просто волк. Волки здесь водятся. Джон провел большим пальцем по вышивке. Она видела, как он сглотнул. — Ты приедешь еще? — спросил он, не поднимая глаз от застежки. — Если позволят дела. — Здесь всегда зима, — сказал он. — Даже летом. Ты знаешь. Санса взяла поводья и посмотрела на него сверху вниз, с седла, и подумала, что так и не научилась смотреть на него сверху, даже теперь, даже когда на ней корона, а на нем чужой приговор. — Значит, буду приезжать часто, — сказала она и тронула лошадь. Она не оглядывалась до самых ворот. А у ворот все-таки обернулась. Он стоял посреди двора в новом плаще, белый волк прижимался к его ноге, и солнце било ему в спину так, что лица было не разглядеть. Но она и так знала, какое у него лицо. Мальчишка-часовой открыл перед ней ворота и низко поклонился. — Счастливой дороги, ваша милость. — До следующей луны, — ответила Санса, и сама удивилась, как легко это прозвучало.